Юлия Домна – Функция: вы (страница 85)

– Не смей!!! – вдруг рявкнул он, и ученая отшатнулась. – Я и так потерял кучу времени из-за твоей привычки постоянно оправдываться! Мы не обязаны расшаркиваться перед ними!

Лак Бернкастель тоже поднялся.

– Мы отчитываемся перед нашим инвестором, – спокойно возразил он. – Перед Дедалом.

– Дедал не задал здесь ни единого вопроса.

Роман Гёте резко отвернулся, выправляя ворот пиджака.

– Если попытаешься мне помешать, Бернкастель, я пущу в ход все свои ресурсы, чтобы наблюдательные советы нашли наконец то, что так упорно в тебе высматривают.

Энтроп пригладил галстук и с непоколебимой, пресс-секретарской любезностью ответил:

– С удовольствием дам тебе повод, Роман.

Отец Кристы направился к двери.

– Недостаточно всех просто вылечить. – Ольга смотрела ему вслед, навалившись на стол. – Их еще нужно спасти от таких бессердечных чудовищ, как вы, беснующихся на поводке еще бо́льших чудовищ. Вы думаете, что поступаете, как хотите, как вы считаете правильным, но она просто управляет вашей гордыней. И пока все так – клянусь, что костьми лягу, но «Эгиду» вы не продолжите. Я преемник Минотавра. Я исполняю его волю. И, господин Гёте, если помните – я никогда не лгу.

Наверное, она попала. Наверное, он успел перегруппироваться. Потому что, когда Роман Гёте обернулся, он взглянул не на нее, а на меня, и лицо его вновь было безупречно, неуязвимо равнодушным, будто взрыв ненависти полминуты назад случился в параллельной реальности.

Весь секрет в мышцах лица, понял я. Мне для такого пришлось бы ломать пальцы.

– Долго будешь притворяться, что ее мнение что-то значит?

Он не злорадствовал. Он действительно спрашивал то, о чем спрашивал.

– Впрочем, все выглядит так, словно твое время она не тратит. Занятно. Стоило догадаться, что ваша вчерашняя аудиенция у ГСП тоже прошла успешно. Что ж. Я передам привет Скрижальских. Всего хорошего.

И он ушел. Легко, как кислород из разгерметизированного самолета. Пялясь на закрывшуюся дверь, я отсчитывал секунды до неизбежного удушения. Три, два…

– Мне жаль, что вам пришлось… – чутко откликнулся Лак Бернкастель, но Ольга отдернулась. От него. От меня. Энтроп замолчал.

Она вышла из-за стола и, сомнамбулически покачиваясь, отошла в сторону.

– Одну фразу, – наконец прохрипела. – Скажи мне одну, самую правдивую, какую только сможешь, фразу.

Лак Бернкастель склонился к Мерит Кречет и что-то прошептал. Она кивнула. Он тоже – ей, Ариадне, – и я понял, что он уходит. Нет, подумал я. Пожалуйста, останьтесь. Расскажите, что вы собираетесь делать. Если мы проиграли – проиграли же? – если Гёте выиграл – выиграл же? – если игра госпожи-старшего-председателя прошла так, как ей хотелось, каким будет ваш следующий шаг?

– Миша! – крикнула Ольга.

– С Минотавром все будет хорошо, – бездумно сказал я.

Она обрушилась на меня, как ураган. С грохотом, сбивая стулья.

– С ним все может быть хорошо только в одном случае! Если вы сдали нас!

Ольга рванула меня за локоть. Я рванул его обратно и о том, что еще можно было спасти, взмолился в образцово-прямую спину:

– Не отменяйте операцию! Пожалуйста!

Лак Бернкастель замер и обернулся на полпути к двери.

– Пожалуйста, – повторил я. – Вы убьете ее, если отмените. Это правда.

Энтроп помолчал, затем вздохнул и перевел взгляд на ученую:

– Госпожа Кречет, операция Аделине Верлибр уже назначена?

– Да, – глухо откликнулась та. – На пятницу.

– В таком случае… Я ничего не успею предпринять.

– Спасибо, – выдохнул я.

– Не надо, – покачал головой Лак Бернкастель. – Мы все еще сотню раз пожалеем об этом. Хорошего дня.

Он ушел. Мы остались вчетвером. Ольга оттолкнула мой локоть. Мерит Кречет прошла мимо, унося на кухню грязную кружку, и, уже на троих, я сказал:

– Мы никого не сдавали.

Ольга часто заморгала, посмотрела в потолок:

– Я не хочу с тобой разговаривать. Объяснишь все Мару, Виктору, кому хочешь. Идем. Я позвоню им сейчас. Они встретят нас у турникетов.

– Нет, – вздохнул я. – Ты же слышала. Я должен остаться. У нас будет разговор.

– Да что с тобой?! Почему ты себя так ведешь?!

– Я пойду, – сказала Ариадна.

Услышав ее голос за спиной, Ольга застыла:

– Ты… Это все ты, да? – Она обернулась, целиком заслонив Ариадну от меня. – Ты, – вздыбилась Ольга. – Ты! – покатилось вглубь комнаты. – Они думают, ты не в себе из-за Стефана, но я отлично помню: ты всегда была такой! У него хотя бы были причины, он страдал, а тебе и до дубль-функции было на всех плевать! Не утруждала себя ни разговорами, ни приветствиями! Холодная, как утопленница, – всегда была!

Я хотел вмешаться, очень хотел, но знал, что это бесполезно.

– Ты никогда не будешь чувствовать. Никогда! Никогда не поймешь его, никогда не позаботишься. Не задумаешься, как поступить, чтобы ему или кому-то было лучше. И он тоже перестанет чувствовать! Из-за того, кем вы станете, когда ты проснешься! Лучшее, что есть в нем, что нужно его контрфункции, уже исчезает! И то, что вы сделали сейчас – разве нужны другие доказательства?! Пока мы, как идиоты, вымеряли каждый шажок, вы с размаху дали ей то, что она хотела! Вы уничтожили все, что мы пытались исправить!

Из-за Ольги не доносилось ни звука. Только эхо звенело где-то там, у дверей.

– Идем. Сейчас же!

Ольга потащила Ариадну к выходу. Та споткнулась, и я инстинктивно дернулся следом, но из-за широкого плеча мелькнула гладь северно-ледовитого океана. Он был тих и безразличен.

Он спрашивал:

Сколько мне рассказать?

Я молча выдохнул:

Сколько сможешь не рассказывать.

– У тебя десять минут. – Ольга саданула по входной двери. – Затем я вернусь. И, клянусь, Миш, всеми нами клянусь, если ты выкинешь что-то еще напоследок, я добьюсь, чтобы вас больше никогда не выпускали наружу! Хлопай глазами, сколько угодно, но, покуда вы приносите столько вреда, вы угроза для всех!

Ольга протолкнула Ариадну в коридор, вышла следом и хлопнула дверью. Ей это было нужно. Мы могли потерпеть.

До кухни я плелся, кажется, вечность. Гул работающей кофеварки пустил в голову пару свежих разрядов, но их хватило только на то, чтобы оглядеть с порога неожиданно маленькую многоугольную комнатку, что на планах помещения, наверное, выглядела как самая противная деталька из тетриса, и сказать:

– Большие компании у вас и правда не жалуют.

А потом сесть, потом слечь, ткнувшись лбом в деревянную поверхность стола, отполированную до гладкости металла.

– Тяжелые деньки? – Отвернувшись, Мерит Кречет резала что-то ножницами. – Я с пятницы спала, кажется, четыре часа.

– Я тоже… – пробормотал я. – Но это не считается, да? Физиология синтропа, всякое такое…

Гул стих, и она отщелкнула пару кнопок. Я услышал всплеск – вероятно, молока – и приподнялся, чтобы утвердиться в догадке. На двух кухонных тумбах, втиснутых между холодильником и угловым выступом стены, тянулись в ряд потертая кофемашина, стакан для столовых приборов, туго набитый деревянными палочками, и мытая кружка Лака Бернкастеля – рядом с молоком на куцей салфетке, бутылочным донышком вверх.

Из второй чашки, белой полусферы с петлей на боку, Мерит Кречет шумно отпила и, переведя дух, спросила:

– Сделать?

Мотнув головой, я слег обратно. У меня не было сил на еще одну псевдоделовую беседу с локтями, параллельными краю стола, и церемониальными офисными напитками. Тошнило от наружности, от чужого мира. Но и в лабиринте ничего хорошего больше не ждало.

– Ловко ты, с предикатом-то… – Мерит Кречет добродушно усмехнулась. – Позор мне. Зазевалась. Хольд, конечно, предупреждал, что Ольга у вас бесстрашно двинутая, но чтобы настолько без тормозов… – Ученая отхлебнула кофе. – А еще он говорил, что ты не используешь уджат на людях.

– Не использовал… – глухо подтвердил я. – А теперь пользую. Его вообще ждет очень много сюрпризов.