Юлия Домна – Функция: вы (страница 59)
– Атланта. Упивается жалостью к себе и отменяет большие покупки.
– Вы что, серьезно играете в города? – уточнил я.
– И обсуждаете меня так, будто я за дверью? – фыркнула Эдлена.
Ариадна пристально смотрела на нее через всю комнату. Я знал, о чем был этот рентгеновский взгляд. Он не допускал разночтений.
– Ночью она не желала ввязываться в отношения Дедала и госпожи-старшего-председателя. Двенадцать часов спустя мы снова видим ее в нашем номере.
– Но ведь она, – простите, вы, конечно вы – в общем, она пришла задолго до нас. К Владу.
– Ночью она прощалась с ним до февраля.
Это было справедливо, но я вдруг вспомнил, с каким лицом Эдлена говорила Лаку Бернкастелю:
– Похоже, госпоже-старшему-председателю очень нужно это письмо, – продолжила Ариадна.
Я удивленно покрутил головой.
– Что? При чем тут?..
Эдлена Скрижальских молча сощурилась.
– По мнению госпожи-старшего-председателя, чем очевиднее чужое превосходство, тем серьезнее нужен противовес. Только так, считает она, возможна истинная оптимизация. Полагаю, это значит, что отец Кристы готовится праздновать вступление в наблюдательный совет. Но также и то, что она дала остальным претендентам возможность уравновесить шансы.
– Предположим, – не сразу согласился я. – Но при чем здесь письмо? Разве мы не отказались от этой части уговора?
– Отказались. Но госпожа-старший-председатель ясно дала понять, что у предложения нет срока годности. Мы можем вернуться в любой момент.
– Но мы ведь не вернемся? Правда?
Если в этой редакции настоящего даже Стефан не отдал Эс-Эйту письмо, я тем более не собирался ничего делать. По крайней мере, пока Минотавр не прикажет обратного.
– Значит, существует вероятность, что вернемся, – молвила Ариадна. – Значит, присутствие Эдлены Скрижальских увеличивает ее. Иной выгоды от нас я не вижу. Нам больше нечего ей дать.
Все это время гранатовое зернышко ногтя постукивало о стенку бокала. Я улавливал тонкое светлое пение стекла.
– Блестящее диалогическое расследование, – сообщила энтроп.
Влад рассмеялся:
– Очаровашки, не правда ли? – И добавил, наточив ухмылку. – Ай да Скрижальских! Ай да мастер двойной игры!
Эдлена выпрямилась в кресле.
– Дело не в том, что я готова отдать все за место в наблюдательном совете. Далеко не все. Я умею проигрывать. Но Гёте не должен попасть в него. И за это я готова заплатить много больше.
– Почему вы так ненавидите его? – спросил я, не то чтобы теряясь в догадках.
Но Эдлена, мазнув по мне взглядом, сказала:
– Я не ненавижу. Я боюсь.
Ариадну эти новости не впечатлили, но, пользуясь ее стандартной реакцией – молчанием, – я попытался зайти с другой стороны:
– Вы говорили, он умеет дезинтегрировать модусы… Что это значит?
Энтроп скривилась.
– У черт характера есть мерность. Если комбинировать их правильно, ничто никуда не перетянет, и не нужно будет тратить энергию на балансировку.
– Это как в тетрисе, малой, – подхватил Влад. – Подгоняй фигурки друг к другу, учитывая выемки, чтобы не появлялись бесячьи зазоры.
– Это даже не близко к тетрису, – раздраженно возразила энтроп. – Скорее, ты комбинируешь фенотипические признаки, но не на генетическом, а на психологическом уровне. Конкретная нейропластичность должна соответствовать конкретным проводкам.
– Ой. Да. Так намного понятнее.
Эдлена возвела глаза к потолку:
– Короче. Если ты собираешь модус, чтобы изучить все языки народов мира, нельзя класть в него черты, которые в долгосрочной перспективе сформируют расизм. Это увеличит энерготраты на проработку предвзятости и вызываемого ею сопротивления. Но вот приходит Гёте и сообщает: испанский – для маргиналов, китайский – для лицемеров. И все. Ты выкидываешь их из списка, не замечая, как внешнее иррациональное суждение встроилось в твое внутреннее решение.
– То есть он… меняет ваше мнение? Разве такое не бывает? По жизни?
– Малой, – тонко усмехнулся Влад, – когда мы хотим поменять мнение, мы меняем модус.
Эдлена раздосадованно поболтала водку:
– Гёте работает с чужим восприятием в обход всех копинг-стратегий и защитных механизмов. Степень лояльности не имеет значения. Направьте его на переговоры с террористами, и через пятнадцать минут они в слезах будут звонить мамам и просить прощения, потому что именно это он считает унизительным. Наблюдательные советы заметили это в «годы тихой воды» – так называлась инициатива по снижению текучести топовых кадров, которую Гёте лидировал по линии эйч-ара лет десять назад. На практике это значило, что каждый высококвалифицированный сотрудник, из любого подразделения, написавший заявление на увольнение, имел с ним тет-а-тет. Знаете, скольким все же удалось уволиться? Двум. Уже мертвы. Возраст. Всех остальных, даже чем-то обиженных, Гёте убедил остаться, ни на процент не увеличив зарплатный фонд. Здорово звучит. Только вот через некоторое время наблюдательные советы попросили его сойти с дистанции. Официальной причиной стала благотворность естественных ротаций и очередное повышение, но, по словам Бернкастеля, советы обеспокоило, что результат его работы всегда был больше, чем сумма видимых усилий, приложенных к его достижению. – Энтроп царапнула ногтем бокал. – Гёте не меняет «мнение». Он перепрошивает само восприятие такими микростежками, что их никто не улавливает: ни мы, ни вы, ни они. А еще он ксенофоб. До мозга костей. Хотя о чем я – он и людей не очень. Конечно, это не мешает ему быть лояльным к «Палладиуму», возможно, даже к ГСП лично. Но одно дело – мириться с правдой, когда не спрашивают, и совсем другое – иметь реальную власть над теми, кто не нравится. Принимать экзистенциальные решения. За каждого из нас в конечном счете!
Раньше я не знал, где заканчивались эмоции Кристы и начиналась личность ее отца. В его образе сосредоточилось слишком много старых обид. Но теперь, улавливая в речи Эдлены знакомые отголоски злобы и беспомощности, что обездвиживали Кристу на много дней, я понимал, что не осознавал истинных масштабов чужого саморазрушения, запускаемого личным присутствием этого человека.
– И? – спросила Ариадна. – Какие у вас были указания?
Эдлена повела плечами:
– Ничего конкретного. Сопровождать. Не препятствовать.
– Докладывать о передвижениях?
– Ей? Она сама все узнает. Она везде.
– А если мы откажемся? – спросил я и поспешно пояснил: – Не в смысле, что мы уже отказываемся, я просто хочу понять, почему госпожа-старший-председатель так уверена, что мы примем ваше общество.
– Потому что завтра мы встречаемся с Мерит Кречет, – сказала Ариадна.
И сколько бы она это ни повторяла, каждый раз звучало по-новому. Потому что я и сам понял:
– Завтра мы будем вынуждены оставить Шарлотту без присмотра…
– В то время, как ее можно отследить по атласу.
И когда мы оба взглянули на Эдлену, я понял: госпожа-старший-председатель действительно знала все. С высоты укутанного в гобелены пентхауса она смотрела на происходящее как на очередное противостояние, исход которого, подобно битвам в загробных скандинавских мифах, определял не победителей, но лишь достойных для следующего поединка. Ей было неважно, кто победит, кто умрет; наверное, даже кто займет кресло Яна Обержина. Вспыхивали и сгорали одни пути. Питаясь золой, всходили другие. Ариадна была права: этому механизму были тысячи тысяч лет. Система, жизнь, время – они давно победили.
– Вы когда-нибудь видели, как едят пираньи? – живо вклинился Влад. – Тебе, малой, особенно понравится. У них зубки как речные жемчужинки. Конечно, это не всегда видно из-за кровищи и ошметков мяса, но…
Эдлена закашлялась, отдернув бокал от лица:
– Что ты несешь?! Даже – даже! – если я соглашусь держать вас у себя, поскольку такую издержку природы, как ты, действительно стоит прятать под электронным замком, сигнализацией и двойной защитой по периметру, Влад, – я запрещаю тебе подходить к аквариумам.
– Но почему? Рыбоньки обожают меня!
– В прошлый раз ты попытался скормить им живого кролика!
– Именно! Я как любящий дядя с визитом на новогодние – угощаю самым вкусным!
Ариадна резко поднялась. Энтропы замолчали. Я ждал, что она скажет: да, или нет, или перевернет все с ног на голову очередным прозрением. Но Ариадна отвернулась и направилась в ванную, где больше не шумела вода.
– Агра, – бросила она походя.
Влад с восторгом признал поражение.
Электронный замок, сигнализация и два периметра защиты не были художественным преувеличением. Да и откуда им взяться в речи энтропа, не умеющего считать без данных, – так подумал я, когда мы въехали за трехметровые ворота и оказались в элитном загородном квартале на побережье, полном сверкающих особняков. В опустившихся сумерках, среди кипарисов, напоминавших столпы черного пламени, мелькали высокие жилые дома с башенными крышами и дворцовыми многоэтажным окнами. А еще живописные пруды, веранды ресторанов, теннисные корты в свете неостывающих прожекторов. Это был город внутри города, может, даже государство внутри государства. Как Ватикан. Только вместо религии – космические банковские счета.
Минивэн высадил нас в тупике. Дом Эдлены стоял вдали от основного великолепия. И хотя он тоже выглядел дорого, с роскошным патио и многоступенчатыми скатами крыши, простые квадратные окна и белые стены казались почти минималистичными.