Юлия Домна – Функция: вы (страница 126)
– Погоди, – прошептал я. – Ну погоди, стой, – попросил его севшим голосом. – Если не возвращать госпожу М. плохо, но возвращать – еще хуже, почему не узнать у Дедала, как они раньше уничтожали их тела? Как разлагали на атомы?
– Потому что уничтожить атрибут может только его создатель.
Да будут прокляты эти дежа антандю.
– То, что мы называем декомпозицией – на самом деле, убийство. Высшая форма расчлененки, с помощью которой Адам разъял последнюю функцию троицы на тело, сердце и массивы, получив имущественное право сразу на все. Массивы Адам забрал себе. Тело отдал на передержку. А сердце, которое столетиями находилось там, где и подобает физиологически…
– О нет…
– Да. Сердце – это искры. Альфа и омега декомпозиции. Смертельный удар пришелся на него, и оно распалось на четыре части, по искре на камеру.
Я сжал виски и пробормотал, минуя «нет-нет-нет»:
– Ты же… Ты говорил, в искрах нет ничего такого… Ты пытался убедить меня, что все придумано, что особенные вещи от особенных людей…
– Так и есть. Сердце мертво. Предикат декомпозитора – отражение его намерения. А второй… Ну да, ее. Формально, они соавторы: он убил, она умерла. Обе воли запечатлены в одном месте. Так вышло.
– Вышло?! – вспыхнул я. – Неизвестный предикат искр – предсмертная воля троицы!
– И что?! – рявкнул Хольд. – Массивы – единственное место, где могли сохраниться остатки ее разума, но они все у Адама. В искрах троицы нет. В них одна когнитивная транзакция – застывшая в мгновении, не терпящая интерпретации. Индекс паранормальности искр не выше, чем у любой другой хрени, которая включается, если ты хочешь того же.
– Но она же меняет людей! Юрий Пройсс! Мерит Кречет! Ты же знаешь, она под влиянием искры!
– И притом – совершенно безвредная тетка! Если искра что-то и делает с теми, кто хочет того же, так это заставляет понять, чего хотят они, и поднять жопу. Это все равно, что начать ходить с другом в спортзал. Троицы, конечно, хтонические твари, но нельзя же на них вешать все ужасы мира. У людей в головах мусорка, в которой виноваты сами люди. И то, как именно мы сортируем свой мусор, и сортируем ли вообще, это наш личный выбор. Искры здесь ни причем.
Уткнувшись в ладони, я попытался ему поверить. Принять как факт. Как версию происходящего.
– Хорошо… Допустим. Но что теперь делать? Без Стефана? Ведь твоего имени нет в письме и…
Я вдруг понял, что упустил главное. Все, что я узнал о Хольде, когда умер трепет, об его эгоизме и безответственности, не стыковались с тем, сколько молчаливых усилий он приложил, чтобы зайти так далеко.
– Если твоего имени нет в письме, – медленно повторил я, – зачем ты вообще полез в это? Еще до того, как встретился с Фальсификатором… Не потому же, что Стефану было плевать…
– Вот уж да, – спокойно согласился Хольд. – Это была бы порнография.
Я смотрел на него, а он на меня, и даже так, в темноте, в мерцающих лужицах фонарного света, угадывалось его привычное выражение лица. Думай.
– Нет… – прошептал я.
– Да, – кивнул он. – Моего имени нет в списке…
– Нет! Погоди!
– …зато есть твое.
– Это невозможно!!!
Хольд мрачно хохотнул:
– Твои возможности сильно порезаны самооценкой, ты в курсе?
Подо мной разверзлась бездна, и, зная, что сейчас все рухнет, уже рухнуло, я дернулся к нему, хватая за рукав:
– Погоди… Нет, пожалуйста… Я, что… Я не смогу…
Хольд накрыл мою руку:
– У тебя получится. Я все подготовил. Тут приключение на двадцать минут.
– А ты?.. О господи… Как же ты?!..
Он вздохнул, но без особого трагизма. Будто подавил зевок.
– Конечно, я догадывался, что не просто так единственного, кто знает, что делать – и готов это сделать – не оказалось в списке почетных гостей. Но подумал, если мы вместе поедем в Бари и вернем Адаму ее тело, где-то жамкнет невидимая галочка возле твоего имени, а у меня получится потягаться с троицей на живой материи времени. Что сказать… Гордыня. Полагаю, единственная причина, почему я еще жив – чтобы мог объяснить тебе, что ты должен сделать.
– Что за глупости?.. – запричитал я. – Зачем ты так?.. Тут очередь из тех, кто хочет спасти тебя!
– И запереть навечно в башне, как принцессу? – Хольд фыркнул. – Если повезет. В худшем случае меня пустят в ритуальный расход, дабы заткнуть оппозиционные окраины. Ну, чего ты? Не разводи мокроту. Я как увидел ту девку, как ее там, Шарлотту? – так вот, не поверишь, мне стало очень хорошо. Нет, погоди, еще раньше. Когда Обержин помер. Понедельник, самолет, до развязки рукой подать – а я понял:
– Заткнись… Прошу тебя…
Хольд усмехнулся. И не заткнулся. Как обычно:
– Всегда презирал фаталистов. Быть ими слишком легко. Но, черт, это же самые свободные люди… После нудистов, пожалуй. Делай, что должен. Будь, что будет.
Я держал его за руку, но даже не понимал, какой она была. Холодной ли, теплой. Касания больше ничего не значили. Мир умирающих тел победил.
Из глубины здания послышался глухой массивный гул. Хольд подобрался. Я различил движение железа.
– Черт, – процедил он. – Прорвалась-таки.
Я понял, что это был лифт. Наверное, он поднимался.
– Слушай сюда. – Он дернул меня к себе. – У меня в заднем сиденье, в спинке, спрятаны наши новые документы. Они хорошие, дорогие, своими можешь спокойно пользоваться. Но сейчас ты должен купить госпоже М. билет и посадить на ближайший рейс до Бари.
– И все?.. – выдавил я.
– Все.
– И я не должен лететь с ней?
– Ты ни в коем случае не должен лететь с ней. Она атрибут, еще и вещь-в-себе. Ей ничего не угрожает.
– Но ведь это плохо… Если Адам опасен, если у него какие-то планы… Отдавать ее плохо…
– Очень. – Он убийственно спокойно кивнул. – Но Адам должен думать, что вы на его стороне. Только это защитит вас и ваши контрфункции. Даст возможность выйти из-под удара, не быть первой целью, получить шанс подготовиться к тому, что грядет. Всем вам, я имею в виду. Всем лабиринтам.
– Так нельзя… Мы не можем думать только о себе…
– Вы должны. – Хольд до боли стиснул мне руку. – Должны думать только о себе.
Я молчал. Я задыхался.
– Он все равно ее получит. Так посчитала троица. Это больше, чем будущая история, это игра планетарных масштабов. Все, о чем должны думать маленькие люди, вроде нас с тобой, угодив в воронку неизбежного… – Он разжал пальцы, но не отпустил меня, и потому я не отпустил его, – это сколько жизней мы можем спасти. Вы выбрали спасти контрфункции. Я выбрал спасти вас. Как здорово, что сегодня это одно и тоже. Поэтому, Миш… Михаэль… Я умоляю тебя. Отправь это чертово тело в чертов Бари. Помоги мне, прошу.
Гул прекратился. В невесомой, какой-то инфракрасной тишине раскатился звонкий «дзынь». Где-то в глубине этажа разошлись двери лифта, и это
Хольд вскинулся, поморщился, что вскинулся:
– Все. Не думай об этом. Перестань думать.
– Не могу, – просипел я, – меня сейчас стошнит.
– А что там с никами?
– Никами?..
– Да. Расскажи, что случилось.
– Они… На нас напали… Когда мы возвращались в лабиринт…
– Сколько их было? Кто пострадал?
Я знал, он пытался отвлечь меня, заставить думать о чем-то еще, прежде чем госпожа-старший-председатель нагрянет и увидит эхо последних слов. Тех, что мы сказали друг другу. Тех, что не скажем уже никогда. Но я застрял. Хольд снова сжал мою руку.
– Я никогда их не видел, – буднично продолжил он. – Такой реликт. Вик как-то по пьянке рассказал, как его убивали. Ужасно любопытный момент, что они всегда начинают с ног. Думаю, может, они людей как окорочок держат. Как шашлык, жрут с шампура. Скажи, есть такое? У вас же кого-то съели?
– О господи… Я реально сейчас сблюю.