Юлия Домна – Функция: вы (страница 125)
– Стефан, – прошептал я. – Ариадна вспомнила о нем, когда увидела срезанную прядь.
– О… Про письмо она ничего не вспомнила? А то, может, зря распинаюсь.
Я покачал головой.
– О письме рассказала госпожа-старший-председатель. Она пыталась получить его от нас, а до этого от него – когда он приходил к ней, как преемник. И она… показала мне кое-что.
– Кое-что?
– Другую вероятность. Где он стал Минотавром, а ты нет.
Хольд медленно откинулся на стул, отдаляясь от меня, и не только физически.
– Ну-ну, – услышал я ровный голос, надтреснутое безразличие в нем. – И как у тебя сложилось? Поступил в университет?
Не знаю, как я это вынес бы, если бы мы видели друг друга.
– В той вероятности он принес ей письмо, – продолжил я. – Я помню там какие-то имена. Имя Стефана было среди них, и госпожа-старший-председатель хотела знать, на одной ли они стороне.
– На одной?
– Да вроде…
– Очень в его стиле – убить нас всех.
Хольд фыркнул. Я промолчал, устав быть частью их наполовину посмертных отношений.
– Там правда имена, – продолжил он. – Из разных вероятностей. Восемь лет назад, будучи преемниками, мы со Стефаном определили точку бифуркации, по крайней мере, у двух. Это однозначные маркеры времени. Все происходит здесь и сейчас.
– И что эти люди должны были сделать?
– Вернуть тело троицы тому, кто убил ее.
Я недоуменно качнул головой, и Хольд изобразил сухое, злопамятное удивление:
– Ну как же? Нашему новому общему другу. Фальсификатору из Вандеи.
Я моргнул и подумал:
– Его зовут Адам. Но, может, и нет. Может, это ирония такая, не знаю. Я скакал по Европе несколько месяцев, разбрасываясь именами из письма и неприличными теориями, чтобы он заметил меня. И он заметил. Меня трижды пытались убить. Последний раз – в Бари, в день нашей с ним встречи. Он отравил меня, и я умирал весь разговор, но узнал об этом самым последним.
– Так он, что… Правда человек?
Хольд выразительно хмыкнул.
– Но… Как? Как ему удалось?..
– Что конкретно? Убить троицу? Или прожить лет восемьсот уже, хотя это бред какой-то? Не знаю. Когда-то он действительно был человеком. Каким-то французским крестьянином. Затем его изъяли из системы, и он перестал существовать. Тоже самое случилось и с тобой – в момент перестановки функций. Дедал разрушил все связи, уничтожил чужие воспоминания, выполол тебя из реальности, как сорняк, а в пустоту, оставшуюся от твоей прежней жизни, вложил, будто в кармашек, Кристу. Последним шагом Дедал присвоил тебя, тем самым вернув присутствие в мире, но это прагматизм. Да, он спасает пассионариев, только это не значит, что он любит человечество, а сам механизм, обкатанный тысячелетиями, нельзя использовать иначе. Например, истреблять массово без единого убийства. Изымать неугодных из самого явления жизни.
Я взялся за голову. У меня рассудок тек от противоречий.
– Не понимаю… Зачем Дедалу или госпоже-старшему-председателю так поступать? Пассионариев в Эс-Эйте на руках носят. Помогают им менять мир, двигать прогресс, вот это все!
Хольд усмехнулся:
– Ты принципиально забыл, что я тебе когда-то рассказывал? Это фикция, Миш. Всем кажется, что Эс-Эйт трясется над гениальными людьми, которые делают гениальные вещи, но в действительности все наоборот. Какой-нибудь Бернкастель ходит по школам, университетам, приглашает на стажировки одаренный молодняк – лишь для того, чтобы из всех путей, которыми могла пойти их блистательная карьера, навязать самый холостой вариант. Эс-Эйт громко поощряет одни таланты и незаметно гасит другие – те самые, которые раскрываются в риске, на грани фола, которые могут дать качественный скачок в непрогнозируемое будущее. Наблюдательные советы восхищаются пассионариями так громко и платят так много, чтобы никому в голову не пришло заняться чем-то за меньшие восторги и выплаты. Лишь единицам позволяют реализовать истинный потенциал. Как Обержину. Но и на него нашлись свои соглашения о неразглашении. Ради близких он отказывался смотреть против солнца и спрашивать себя, а что вообще происходит с человеческим видом под контролем синтропов и энтропов. Потому что жопа – вот что происходит. Они ненавидят нас так же, как пятьдесят, пятьсот, тысячу лет назад, и выпалывают, выпалывают, выпалывают. Сейчас – более-менее фигурально, но когда-то – буквально. Адам – не один такой. Несуществующих пассионариев, которых никто не присвоил, как вас, тысячи. Это кажется оборотом речи, но несуществование – реальная форма бытия. Оно превращает их в разумные вещи, – нет-нет, даже не вещи, потому что вещи портятся и разрушаются со временем; они же зависают в форме неприкосновенных явлений. Звучит ненаучно, знаю, однако в их телах останавливаются все физиологические процессы, им невероятно сложно умереть, но главное, несуществующие пассионарии перестают быть объектом чьего-либо восприятия, даже синтропов. А если кому-то все же удается засветиться, то на очень короткое время. Отвернулся, долго моргал – все. Их снова нет. Куча историй о домах с привидениями резко обрели смысл, правда? В том ресторане, где мы с Адамом сидели, я уверен, были люди, много других людей, и все же, я помню только нас двоих. Память заращивает несоответствия. Когда Адам убил троицу, ее массивы проявили его, по крайней мере, для физической оптики. Но он все равно продолжает не существовать, как все остальные. Его имя и все, что нанизывается на него, не попадает в систему. Говоря об Адаме, мы молчим.
Откуда-то издалека снова послышались шаги – куда громче, быстрее предыдущих. Кто-то запирал двери. Хольд сделал вид, что ничего не происходит, только из голоса исчез прежний запал.
– Чтобы убить синтропа, нужно убить все функции – тогда без привязки к живому мозгу массивы рассеются бесхозной информацией. Полагаю, это справедливо и для троиц. В древности синтропы с энтропами как-то уничтожали их функции, разлагая до атомов, но как именно все провернул Адам – не знаю. Знаю только, что это была крепкая середина истории. Даже мертвое, ее тело представляло некую ценность. Адам собирался оставить его себе, но за ним следили, и он не мог обеспечить телу надлежащую безопасность. Чтобы переждать неприятные времена и не дать кому-то еще завладеть последней функцией мертвой троицы, Адам отдал ее Дедалу. Переправил в одно из самых безопасных мест на земле – хоть мы все пытаемся доказать обратное.
– И Дедал так просто согласился? – прохрипел я. – Забрать тело троицы? Одной из тех, кого все боялись?
Хольд покачал головой.
– Если после смерти атра-каотика-сумма вытравила энтроповскую каотику, по большинству признаков нетлеющая госпожа М. действительно атрибут. Со всеми вытекающими. Но проблема не в Дедале. У него уже тысячу лет один благостный ответ на все. Проблема в том, как с момента смерти последней троицы изменился мир. Раньше каждый был за себя, никаких общих будущих и параграфов четыре-точка-восемь. Синтропы морили энтропов, энтропы выкашивали нас, мы убивали друг друга, но из-за малочисленности им тоже доставалось. В таком мире Адам мог вернуться в любой момент, эс-эйтовцам было бы плевать. Но теперь все иначе. Теперь они считают себя ответственными за планету, систему, рациональный отбор, колонизацию Альфы Центавра, а положение дел, при котором каждый плюет на каждого – удел шимпанзе и ниже. В этом дивном новом мире извлечь из небытия тело троицы, да еще и отдать кому-то из глухого, злого, кровавого прошлого – все равно, что сдать планету в аренду пришельцам, которые прилетят через четыреста лет. Предать целый мир. О том, что все так и будет, написано в письме, которое Адам передал вместе с госпожой М. Там вообще для сомневающихся слогом семнадцатого века пересказан весь двадцатый. Неуютно, но действенно, если нужно убедить читателя в неизбежности того, что Адам все равно вернет себе тело, хотят ли этого Эс-Эйт, госпожа-старший-председатель лично, Дедал, ты, я или нет. Вопрос в другом – какой ценой. И кто ее заплатит. У Адама сотня претендентов, но, чтобы не множить бессмысленных жертв, он оставил нам шесть имен. Из всех просчитанных троицей вероятностей только действия шестерых позволят всему случиться тихо и гуманно, и дадут время сомневающимся сойти с траектории судного дня. Пойми, Миш, мне плевать на Эс-Эйт, пусть хоть все их лифтовые шахты до краев наполнятся кровью. Но вы, ваши контрфункции… Если Адам заявится в лабиринт, если встретит какое-либо сопротивление, он даже не заметит, что, убив вас, вообще кого-то убил.
Я молчал. Я не знал, как переварить услышанное. И как он жил с этим последние три года. Молча. Один.
– Но выходит… – выдавил я. – Стефан решил не возвращать ее…
Хольд раздраженно выдохнул:
– Ничего он не решал. У человека полжизни была клиническая депрессия, несколько попыток суицида, и даже ручная обезьянка по имени Ариадна не смогла разрядить ситуацию. Он не вернул тело Адаму не потому, что собирался пожинать плоды своего отказа, когда тот заявится. Увидев свое имя в письме, чиркнув канопусом по госпоже М., он узнал правду и просто забил. Как на все в жизни.
Хольд попытался сказать что-то еще, но только глубоко вдохнул и хрипло, проталкивая кашель, выдохнул.