Юлия Домна – Функция: вы (страница 121)
Трещинка схлопнулась. Я понял это по незначительности довода, но и имени тоже. Вселенная ушла, и осталась только девочка, которая путала отчаяние с любовью, потому что в том же месте скребло.
Я отстранился. Криста вздрогнула.
– Миш…
– Верь мне, – попросил я. – Я тебе вообще не нужен.
Она скривилась, искажая лицо, разрушая его власть надо мной:
– Неправда…
– Мы особо даже не знаем друг друга.
– По-твоему, люди любят биографии?!
Я не знал ответа на этот вопрос. Ни частного, ни общего.
– Любовь к тебе и маме, – неожиданно трезво прошипела Криста, – ровно как ненависть к
Она принялась тереть глаза с яростью, на которую было страшно смотреть. Слезы продолжали течь вперемешку с тушью. Обними ее, требовало все мое существо (нет), полюби ее (ни за что), тебе ведь это тоже нужно. Как раз поэтому, рявкнул я на самого себя, потому что мне это тоже нужно, я и пальцем ее больше не коснусь.
– Однажды мы перестанем видеться. И все пройдет.
Криста застыла:
– Перестанем видеться?..
Я кивнул:
– Однажды где-то начнется война, отец должен будет поехать туда, и мы уже не вернемся. Или он женится. Он может сделать это где угодно. Тогда мы начнем новую жизнь в очередной незнакомой стране.
– Погоди… Стой… – прохрипела она. – А как же Ариадна?.. Ты и к ней перестанешь приезжать?
Я вздохнул, стыкуя наши правды и неправды:
– Мы приезжаем сюда по делам. Ариадна – одно из них. Не больше.
– Но ты же… Ты с таким чувством смотришь на нее… будто… постоянно зовешь ее. Будто она исчезнет, если перестать смотреть.
Я помолчал, затем, наверное, признался:
– С этим делом меня немного занесло.
Ее воспаленные глаза шарили по моему лицу в надежде, что все это ложь. Но что такое ложь, если правда убивает? Если в мире, где мы могли быть вместе, это были бы ее последние часы?
Криста вжалась в стену и медленно, комкая волосы, сползла на пол.
– Не хочу, – потрясенно прошептала она.
Я вздохнул и опустился рядом:
– Такова жизнь.
– Хватит говорить как взрослый.
Куда там. Мы сидели на полу, наши ноги лежали поперек коридора, мешая прохожим, но я не мог даже пошевелиться. Гравитация победила меня. Я едва держался, чтобы не закрыть глаза.
– Ты все время обещаешь, что найдешь меня в интернете, – прошептала Криста.
– Найду…
– После того, как мы перестанем видеться?
– Ну да, наверное.
– И что мне без тебя делать?
Она забралась пальцами под мою ладонь. Я сдержался, не вплелся в ответ.
– То же, что и со мной.
Криста прижалась ко мне. Я закрыл глаза всего на мгновение, а когда открыл, по полу нещадно сквозило, и она спала, стекая по моему плечу. Редкие прохожие переступали нас, как бордюр. Как крошечный холмик, под которым могло лежать все, что угодно. Деньги, сокровища, птичьи трупики – без разницы. До тех пор, пока оно не раскопалось само, это лишь часть ландшафта.
Именно так я всегда себя и чувствовал. Декорацией. Подпоркой стены. Оцинкованным крепежным уголком, от которого только и требовалось, что оказаться в правильном месте в правильное время да вытерпеть пару саморезов. Но сколько бы их ни было, всегда случался плюс один. И что бы я ни говорил Кристе, игнорируя то, как эти чертовы винты пускали мне ржу по венам, ей всегда было мало. С таким же успехом домашний цветок мог убеждать замерзшее дерево за окном, что зима – это не навсегда.
Я склонился к ее волосам, к их знакомой кошачьей упругости. Хватит, сказал я им, прекрати ненавидеть себя. Ты – свет, ты – спектр всех цветов. Не отвергай будущих тех, кому ты нужна. Не позволяй тем, кому ты не нужна, продлить в них твое несчастье. Однажды, когда ты заплачешь, все заплачет. Но когда ты станешь счастливой, мир увидит подлинный свет.
– А ты?.. – прошептала Криста сквозь сон. – Ты никогда не плачешь…
Я снова закрыл глаза:
– Так только кажется.
Не знаю, сколько прошло времени, пока мы спали. Может, не больше минуты, а может, все полчаса. Но это была жизнь, вложенная в жизнь, и мне снилось, что я врос в пол, покрылся пылью и мхом, умер, сгнил, дал начало миллиону травинок, пока существо под боком, родное, человеческое, прогревало все мои омертвевшие места. Но потом что-то вытолкнуло меня наружу. Влажные ростки еще раздвигали сыпучие ребра, тепло чужой близости еще заменяло им солнце, но, открыв глаза, я неподвижно смотрел в стену напротив, и тонкой струйкой из меня исходил покой. Белые коридоры, понял я. Океаны в телевизорах. Их не было. Я только что спал, как нормальный человек, но так не должно было быть. Это напомнило, где мое место. И оно было не рядом с ней.
– Просыпайся, – прошептал я. – Надо заказать тебе такси.
– Нет… – пробормотала Криста, прячась мне в плечо. – Я всё. Я навсегда.
Отстранившись, я взял ее за плечи и заставил выпрямиться.
– Да. Ты навсегда.
Она окрепла, заморгала, пытаясь вспомнить меня в лицо:
– Кажется… У меня есть налик… – Вспомнила заодно и это.
– Прекрасная новость, – потому что я понятия не имел, где наша с Ариадной карточка. – Где?
– Не знаю… – Криста огляделась. – В плаще, наверное.
– А плащ где?
– Плащ? – тупо переспросила она. – Что?
Водопады моей грохочущей нежности разлились и наконец затопили соседей. Я засмеялся в голос.
– Будем надеяться, он в гардеробе.
Фея за гардеробной стойкой выслушала меня с уже знакомым равнодушием – все, кто носил смокинги с чешуей на рукавах, отличались каким-то глухонемым присутствием духа.
– Потрясающая история, – сообщила она с интонацией прямо противоположной. – Но без номерка сначала штраф, потом вещи.
Я окинул взглядом ряды вешалок за ее спиной. Опустив голову, Криста стояла рядом со мной и ковыряла пальцем щербинку на бортике стойки.
– Понимаю. Но вы посмотрите, пожалуйста, он вообще висит где-нибудь? Желтый такой дождевик. Вдруг она не потеряла номерок, а изначально ничего не сдавала.
Фея выдержала паузу и повторила:
– Сначала штраф, потом вещи.
Вздохнув, я попросил озвучить сумму.
– Не… – доверительно сообщила Криста, мотая головой, – у меня только фиолетовенькие…
На языке ее внезапной дискалькульной регрессии это значило: платить нам нечем. Но это было очевидно и без заявленного количества нулей.
– Я возмещу. Честно. Только посажу ее в такси.