Юлия Домна – Функция: вы (страница 12)

– Скоро перегорит, – кивнул он на вывеску напротив.

– Ага, – ответил я.

Мару был не многим крупнее меня, но обладал внетелесной, какой-то кармической основательностью. Рядом с ним все замедлялось и упорядочивалось, попадая в гравитационное поле того безмятежного спокойствия, к какому, наверное, приходили буддистские монахи на исходе перерождений.

– Мы встретились с Кристой, – наконец сказал я, потому как на это и было рассчитано наше молчание.

– Здорово, – кивнул Мару. – Как у нее дела?

Я не сводил взгляда с перевернутых букв в луже.

– Мама болеет. Времени мало, нужны деньги. Я вынудил ее позвонить отцу.

– Молодец, – Мару знал, каких это стоило трудов. – Хорошее решение.

Я поглядел на него страдальческой украдкой.

– Мне бы твою уверенность…

Мару посмеялся, отсалютовал банкой.

– Поживешь с мое…

– Да хоть трижды, – я протер лицо ладонями. – Кажется, я все делаю неправильно.

– Многие из нас проходили через это, Миш. Но не переживай: контрфункции – больше, чем мы, и сильнее, чем кажутся. Иначе Дедал их не спас бы.

Я помолчал, затем спросил:

– Сколько раз вы встречались?

– Мы? – удивился Мару. – С Реей, имеешь в виду? Хм, дай-ка подумать… давно это было. – Он поглядел в черное небо. – Четырнадцать раз.

– Сегодня у нас был двадцать первый. Но я до сих пор не понимаю, получается ли у неё что-то, есть ли толк от наших встреч или…

Он коснулся моего плеча.

– Не все пассионарии – контрфункции, но все контрфункции – пассионарии. Это всегда обладатели необычайных взглядов и невероятных устремлений, далеких от того, чем живет простой человек. Им нужно время, чтобы раскрыться. Стать теми, кто сможет влиять на мир. При этом они все равно люди. Живые, колеблющиеся. Сомнения неизбежны, но страдания не бессмысленны. К тому же… – Мару помолчал. – Ты совершил перестановку в одиннадцать…

– Почти в двенадцать, – машинально возразил я.

Он вздохнул.

– Кристе было не многим больше. Сложно сказать, с какими поправками следует рассматривать ваш случай. Вы оба только взрослеете.

– Да при чем здесь… – Я осекся. Я тяжело прислушивался к чужим доводам, если они касались моего возраста, тогда и сейчас. – Она хотела, чтобы я ее пожалел. А я вместо этого отправил к человеку, который как-то посоветовал ей присмотреться к карьере содержанки.

– Напомни, – вкрадчиво откликнулся Мару. – Сколько ты уже здесь сидишь?

– Час где-то. Не знаю.

– Это… слышно, – посмеялся он и предложил мне банку кофе. – Ночью за нас думает ночь.

Баночка была невесомой и теплой. Кофе горчил, как таблетки. Я покрутил его, разглядывая этикетку: пять кофейных зернышек из пяти. Мару, умевший заваривать чаи со всех уголков света, прибегал к подобному только в одном случае.

– Началось?..

– Вчера, – он безмятежно отмахнулся. – Но ничего. Мигрень делает из меня сверхчеловека.

Я отпил еще, вздохнул.

– Я просто… не знаю… Крис всегда кажется такой несчастной. Даже если она улыбается… Она совсем не верит в себя. А отец только подливает масла в огонь. Он ее совсем не знает, но всегда находит такие слова, после которых она перестает слышать не то что меня – кого-либо. Поэтому я так хочу рассказать ей правду… Не просто ободрить, но объяснить, как все устроено на самом деле. Что Дедал не спасает всех подряд…

– Нельзя, – обронил Мару.

– Знаю, – мгновенно отозвался я. – Но…

– Криста живет взаймы. Это огромная часть правды. Не обрекай ее на попытки отдать этот долг.

Я понимал, что он так скажет, – в лабиринте ему бы вторил любой. Даже я, спроси у меня кто совета: разве заслужили они знать, что должны быть мертвы? Что их вторая жизнь в руках почти что незнакомца? Ведь, если с нами что-то случится, если это будет смертельно, они тоже погибнут, даже не поняв, что произошло. Заслужил ли хоть кто-то просыпаться с этой мыслью каждое утро?

Мару откинулся на ступеньку и вновь глянул через дорогу. Допив залпом кофе, я тоже посмотрел на вывеску. Мы как будто любовались закатом.

– Все будет хорошо. Система позаботится, чтобы каждый занял нужное место в нужное время, когда Кристе это понадобится. Не только ты – и те, кто останется, и те, кто придет, когда ты уйдешь. Мама, которая ее любит, отец, что вызывает у тебя столько тревог. Каждый исполнит свою оптимизирующую функцию.

– А если он будет делать только хуже?

– Но он же не отказал? Согласился помочь?

Я сдавленно кивнул. Мару выпрямился и, соединив руки перед лицом, прямыми пальцами к небу, сказал:

– Вот тебе пища для размышлений. Забирая нас, Дедал разрушает все наши связи, но на близкородственные уходит в три раза больше времени, чем на остальные. Это почти не зависит от эмоциональной окраски и степени реальной близости. Как думаешь, почему?

Я слабо улыбнулся.

– Лекция в два часа ночи?.. Мигрень и правда делает из тебя сверхчеловека.

Мару, посмеиваясь, покачал головой:

– Кровное родство – физиологическая форма связи. Она единственная порождена не разумом, но генами, задолго до того, как жизнь осознала себя. Система эмулирует генетическую информацию сообразно ее оптимизирующему потенциалу, и родство, насколько можно судить, считается одним из эффективных инструментов. Поэтому неважно, что Криста и ее отец думают друг о друге: если понадобится, система использует их родство по полной, даже если они оба от этого завоют. Эту связь невероятно сложно разрушить…

– Но все-таки можно, – напомнил я. – Иначе Дедал не забрал бы Ариадну, чтобы спасти ее мать.

Мару снова вздохнул:

– Ты прав. Дедал не забирает нас взамен тех, с кем мы связаны. Иначе здесь был бы совсем другой контингент. Но случай Ариадны только подтверждает общее правило, и ты это знаешь.

Я рассеянно вернулся к пустой дороге:

– Знаю? Правда?

Разве мы говорили об Ариадне вот так, любуясь улицей, попивая кофе? Как о Кристе, или Минотавре, и бог знает ком еще. Ведь для разговоров нужны какие-то мнения, выдаваемые за факты, недосказанности, порождающие домыслы. А мы до сих пор не могли даже определиться, жива ли она или мертва; оставалась ли человеком, личность которого еще можно было вернуть, или окончательно превратилась в донорское тело для своей контрфункции.

Я сжал пальцы, а они не сжались: больная рука начинала слабеть.

– Минотавр звонил, сказал готовить ей место, – продолжил Мару, как всегда угадав ход моих мыслей. – Я тут прикинул, не рано ли? Или у него созрела очередная всеразрешающая раскладка сигнатур?

– Не знаю. Утром мы едем в Эс-Эйт. Что-то насчет катализатора.

Конечно, помня об этом, стоило ложиться сразу после «Улисса»; укрыться двумя одеялами, тупо попялиться в стену и провалиться в сон просто потому, что там у меня еще были дела. Но я не смог. Даже на секунду не зажмурился. В голове трещало, как эта вывеска напротив: грозя вот-вот замкнуть и перегореть, рассыпавшись искрами, пока Ариадна молча читала у окна.

– Опять исчезнешь? – мягко спросил Мару. – Ты ведь знаешь, необязательно уходить из лабиринта, чтобы тебя не нашли.

Я улыбнулся:

– Знаю. Но обычно я просто смотрю кино.

– О, конечно, как скажешь. – Он похлопал меня по колену и поднялся на ноги. – Кино – это, вообще-то, здорово. Давненько там не был. Может, позовешь с собой разок?

– С удовольствием. Только чур в ноябре.

Потянувшись, Мару подхватил сумку, и меня обдало запахом знакомого одеколона. Из тех, который придумали лет сто назад: очень стойкий и простой. Он поглядел на меня сверху вниз, внимательно и без украдки, – взглядом, на который всегда хотелось ответить. И не просто так, а чем-то правильным, прилежным, оправдать его бесконечное терпение и веру в людей. Если Минотавр в первые годы поигрывал в моего приемного отца, когда ему хотелось, от губительной скуки, и злости, и желания кому-то что-то доказать, то Мару, ничего не обещая, просто был рядом и уже этим давал очень многое.

– Когда Кристе исполнится… мы правда больше не встретимся? Никогда-никогда?

Мару понимающе кивнул:

– Никогда-никогда.