Юлия Диппель – Песня, призвавшая бурю (страница 22)
Я помнила его лицо. Помнила чувство вины, следовавшее за мной с тех пор точно тень. Но имя на его губах. Имя…
Имя…
Его я вспомнить не могла.
– Нелегкий способ узнать правду.
– Ничего я не узнавала, мне было двенадцать, – сердито бросила я. – Просто знала, что это произошло из-за меня. Поэтому сбежала.
Раздраженная, я высвободила из-под наваленной на меня одежды руку и потерла лоб. Почему-то я не могла избавиться от ощущения, что обо всем этом мне нужно молчать. Любой ценой сохранить в тайне эту страшную правду. От этого зависела моя жизнь. Нужно было молчать. Но зачем? Я ведь уже умерла… Тем не менее воспоминания мне действительно помогали, и мне уже не было так плохо. В точности как и обещала смерть.
– Тогда как ты узнала о своем даре?
Ответ вырвался так же внезапно и невольно, как и нахлынувшая ярость. Пугающе знакомое чувство…
– Узнала от лесничихи. Она коллекционировала кидхов, и я стала частью ее коллекции.
– Она держала тебя в плену?!
– Две зимы. А потом мне удалось сбежать.
– Как?
– Неожиданный визит сборщика налогов. Он обыскал каждый закоулок в доме. Заглянул и в подвал. При этом он был не так осторожен, как лесничиха, затыкавшая себе уши воском.
– Это он тебя укусил?
Я недоуменно нахмурилась. Откуда смерти об этом известно? Я же никому об этом не рассказывала. Кроме…
Кроме…
Там что-то было, но я не могла понять что.
– Ты убила его?
– Нет, лесничиха вернулась, пристукнула его, и в этой суматохе я сбежала, – услышала я свой голос, будто он принадлежал кому-то другому. Я не прекращала попыток понять, что происходит, отчаянно цепляясь за обрывки отдельных воспоминаний. Губы, похоже, знали гораздо больше, чем разум.
– И тогда ты вернулась к отцу?
– Он переехал. Мне потребовалось двадцать зим, чтобы найти его. Его и мою сводную сестру. Они хотели, чтобы я осталась жить у них, но…
Стыд заставил меня умолкнуть. Но чего я стыдилась?
– Ты боялась навредить им?
Да, так и было.
– Я навещала их время от времени. Охотилась вместо отца, когда он уже стал слишком стар, чтобы самому ходить в лес. Помогала с продуктами. Потом сестра вышла замуж. Я стала приходить к ним не так часто.
– Почему?
– Да муженек у нее был полным придурком. Никогда мне не нравился. Назойливый такой парень – хотя я никогда его не зачаровывала. Это все кровь онидов…
Тут я запнулась. Кровь онидов?! Онидов ведь больше не осталось. Но…
Смерть неодобрительно фыркнула.
– Хватит уже извиняться за то, что другие сволочи. А кровь онидов, конечно, притягивает взгляды людей, но в отличие от песни не побуждает их к действиям.
Песня?.. Моя песня?
– И поверь мне, как тому, на кого твоя кровь не оказывает никакого влияния, – ты сама по себе очень красивая женщина.
Окончательно сбитая с толку, я резко раскрыла глаза и увидела, что рядом сидит вовсе не смерть, а мужчина с невероятно привлекательной улыбкой и забранными назад волосами, темными, как его голос.
И тут я вспомнила. Все вспомнила. Метель. Ночлежка. Вакары. Мастерская. Ткач. Арезандер, который требовал, чтобы я зачаровала своей песнью призрака.
К щекам прилила кровь, и причин для этого было столько, что я не могла выбрать худшую: была ли это потеря контроля, сделавшая меня зависимой от чужой помощи, тот факт, что я только что выболтала кучу интимных подробностей о своей жизни, или мое безрассудство – ведь я, пусть даже на долю мгновения, перестала считать Арезандера врагом, которым он, строго говоря, был.
– Подумать только, – пробормотал он, усмехаясь. – Кто бы мог подумать, что ты так восприимчива к комплиментам.
Его самодовольная улыбка начала двоиться. Нет, какое там – она троилась. Несколько разных изображений Сира медленно накладывались друг на друга, и снова комната начала вращаться. Я застонала и закрыла лицо рукой. Нет, мне не было больно, но клянусь черными пальцами Нхимы, смерть была бы намного милосерднее.
– Просто любопытно: ты сестре когда-нибудь рассказывала о домогательствах со стороны ее мужа?
– Нет! – прошипела я, мрачнея с каждой секундой все больше. – Этот подонок сбежал раньше. Бросил ее. Беременную. Только потому, что калловы кости показали, что у нее родится дочь, а не сын… Можем мы теперь поговорить о чем-то другом? Надоели парни, которым нельзя доверять.
Последние слова я произнесла с особой язвительностью, чтобы Арезандер понял, что я имею в виду и его.
Он, видимо, не понял. Он засмеялся.
– У нас договор, Синта, – напомнил он. – Пока ты у меня на службе, я обеспечу тебе защиту, неважно, от чего или от кого. А защита включает в себя в том числе и экскурсии в разум мертвеца. Ты оказалась в плену осколков сознания ткача. Поблуждала бы там еще чуть дольше и, вероятно, окончательно бы себя потеряла. Поэтому ты должна была вспомнить о самой себе. Всегда пожалуйста, кстати.
Я фыркнула, но лучше бы не делала этого, потому что голову тут же пронзила колющая боль.
– То есть я еще должна быть благодарна за то, что вы вломились в мою личную жизнь, как одичавший боров?! – проворчала я себе под нос. – Неужели нельзя было выбрать более невинные темы? Любимый цвет… домашние животные… имена соседей…
Арезандер снова рассмеялся, но в этот раз уже не так, как раньше, и его усмешка сменилась тяжелым вздохом. И вот наступила тишина. Она тянулась так долго, что я уже задумалась, может, не стоило называть Сира одичавшим боровом.
– Может, ты и права, – проговорил он после паузы, к моему большому удивлению. Больше он не сказал ничего. Вместо этого он встал. По крайней мере, я так предполагала, потому что услышала только скрип половиц и негромкий стук.
Что?! Я окончательно перестала понимать этот мир. Он признал, что я могу быть права?! Он? Сир сиров?! Высокомерие во плоти?! Я села чуть выше в своем кресле. Неожиданно, но когда я села прямее, головокружение тут же отступило. Я даже почувствовала, что у меня может хватить сил открыть глаза. Только сделать все надо очень осторожно.
Все осталось на своих местах. Ничего не двоилось, ничего не кружилось. Даже Арезандер, который как раз в этот момент повернулся ко мне и сунул мне под нос чашку, из которой поднимался пар. На его лице было выражение, которое я очень хорошо знала и которое нравилось мне еще меньше, чем презрение. Выражение, которое обычно вызывали бхиксы вроде меня: это было сострадание.
– Пей! Это поможет.
– У меня все прекрасно, – буркнула я в ответ. То, что он узнал несколько не слишком приятных фактов из моей жизни, вовсе не означало, что я слабая и нуждаюсь в помощи.
Его серебристо-серо-голубые глаза сердито сощурились.
– Я бы, пожалуй, поверил в эту ложь, если бы ты не цеплялась за подлокотники кресла, точно безбилетник на круизном лайнере во время шторма.
Что? Ой. Проклятье.
– Это не было ложью, – снова солгала я и постаралась как можно незаметнее вытащить ногти из кожаной обивки кресла. – Мне ваше сочувствие не нужно!
Ни один мускул не дрогнул на лице Арезандера.
– А это и не сочувствие, – спокойно заметил он. – Это чай.
Его сухие, спокойные слова, произнесенные подчеркнуто медленным тоном, подействовали еще более отрезвляюще, чем могла подействовать пощечина.
– Тебе нужна ясная голова, чтобы ты смогла рассказать мне, что показал тебе ткач. Без обид, конечно, но снаружи по-прежнему бушует метель, и мне не то чтобы очень хочется оказаться погребенным под снегом вместе с тобой и останками ткача. Так что – сама попьешь или тебе голову подержать?
Я вдруг почувствовала себя очень глупо. Он же вакар. Как я вообще могла подумать, что он станет сочувствовать полуонидке? Я смущенно отвела глаза и взяла у него чашку. Пока я пила, я успела заметить, что мы находимся в дальнем углу мастерской, достаточно далеко от тела. Видимо, Арезандер перенес меня сюда. От одной только этой мысли по спине побежали мурашки. Сколько же я была без сознания? Достаточно долго, наверное, раз он успел растопить камин и приготовить чай – все это наводит на мысль, что он чересчур заботлив. Именно что чересчур. После его нотации я даже удивилась, что он просто не вылил на меня ведро ледяной воды, чтобы привести в чувство. Но даже это было скорее рационально, чем деликатно.
– Вы знали, что призрак в меня вселится, – упрекнула его я, но голос мой при этом звучал не так саркастично, как я изначально того хотела.
Арезандер со вздохом опустился в соседнее кресло. Кожаная обивка была вся в пыли и заплатках.
– Не знал, но предполагал.
– Можно было бы и предупредить.
Он ухмыльнулся, похоже, совсем не чувствуя своей вины.
– В следующий раз обязательно об этом подумаю.