Юлия Четвергова – Фиктивные. Моя по контракту (1 книга) (страница 58)

Двуличная гадина, вот кто я…

Змея, которую Егор пригрел на своей груди.

Вода продолжает стекать по моему телу, а я всё стою памятником самой себе и тому, что от меня осталось. Пытаюсь привести мысли в порядок, но бесполезно. Они бегают по замкнутому кругу: Антон, фотографии Аида; Катя, долги её мужа и больной ребёнок; Егор, его глаза полные беспокойства и завораживающий голод в них.

Выхожу из душа. Кожа скрипит от чистоты, но чистой я себя не ощущаю. Внутри так грязно, до тошноты.

Завернувшись в банный халат, стираю ладонью пар, осевший на зеркале. Девушка в отражении бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Взгляд потерянный, тусклый. Губы искусанные, припухшие.

Я привыкла к такой себе. Но…

Посреди полной тишины вдруг раздаётся громкий звонок телефона, сопровождаемый не менее громкой вибрацией. Я вздрагиваю, выныривая из омута размышлений.

Я не убирала беззвучный режим.

Видимо, Егор постарался. Чтобы больше не было пропущенных…

Сердце сладко замирает. Тянет. Приятное волнение, свойственное всем влюблённым, окутывает меня плотным коконом.

Позабыв обо всём на свете, спешу обратно в спальню.

Уверенная, что это Егор, отвечаю не глядя:

— Да?

— Сонь, — раздаётся тихий, надтреснутый голос Кати. — Привет.

Всё самообладание уходит только на то, чтобы просто взять себя в руки.

— Привет, — каркаю в ответ не своим голосом.

— Сонь…

Она делает продолжительную паузу, не сразу решаясь произнести вслух то, что собиралась. Я её не тороплю. Мне самой нужно время, чтобы подобрать слова.

— Мы можем встретиться сегодня? Я… Мне нужно поговорить с тобой.

— Да, конечно, — отвечаю без раздумий. — Где?

— В пекарне. У меня сегодня сандень.

— Хорошо. Буду через час.

— Хорошо, — повторяет за мной, как будто неосознанно. — Жду тебя.

Катя завершает вызов, а я ещё несколько секунд держу телефон неподвижно возле уха.

Я не сильна в серьёзных разговорах и всегда чувствую неловкость. Поэтому мне будет трудно подобрать правильные и нужные слова. Но ещё труднее — убедить Катю взять деньги.

Савина гордячка. Обязательно заартачится.

Надеюсь, не придётся давить на неё, чтобы она приняла помощь.

За окном царит пасмурная погода. В особняке тепло, но я уверена, что хмарь на улице сопровождается пронизывающим холодом. Внутренне содрогнувшись от неясного чувства, иду сушить волосы. После чего мажу ногу мазью и пью таблетку, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие покоя и физической нагрузки, которые прописал мне терапевт.

Взяв вчерашнюю одежду, наспех скинутую на вешалку на колёсиках, одеваюсь. Бросаю взгляд на амариллис, лежащий на тумбочке, и, прежде чем уйти, ставлю цветок в высокий стакан, найденный на кухне.

Надеюсь, Ирина не оскорбится, увидев подобное самоуправство. Понятия не имею, где в этом доме прячут вазы.

Добираюсь до Савиной меньше чем за полчаса. Табличка на двери оповещает меня и прохожих о том, что пекарня закрыта. Но, помня, что у Кати сандень, я толкаю дверь, и она поддаётся.

В непривычно безлюдном помещении пахнет хлоркой. Резкий, отталкивающий запах побуждает не задерживаться. Я прогоняю нетипичную для себя мысль и прохожу вглубь пекарни.

Катя стоит за стойкой, натирая уже и без того чистую поверхность тряпкой до блеска. Звякнувший колокольчик у входной двери оповестил её о том, что в пекарне посетитель, но она не смотрит на меня.

— Привет, — говорю я, остановившись в метре от подруги.

Савина поднимает на меня глаза. Уставшие, заплаканные, с прожилками тонких красных сосудов. В них столько страдания и непонятной вины, что у меня сжимается сердце.

— Ох, — произносит сбивчиво. — Я даже не заметила, как ты вошла, — судя по её извиняющемуся лицу, это были мысли вслух.

Отложив тряпку в сторону, Катя выходит из-за стойки. Её руки сильно дрожат. Она пытается это скрыть, сцепив их, но получается плохо.

— Давай присядем, — кивает куда-то за мою спину.

Савина не ждёт ответа, поэтому я молчаливо следую за ней.

Мы проходим в основной зал. Садимся за ближайший столик напротив друг друга. Катя тут же прячет взгляд, принимаясь ковырять ногти от поедающего её волнения.

В груди змеёй сворачивается тревога.

— Кать, — я протягиваю руки и накрываю её беспокойные пальцы. — Что случилось? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё?

Она кивает, не поднимая глаз, и закусывает нижнюю губу так сильно, что та белеет.

— Сонь, мне нужно сказать тебе кое-что. Но… даже не знаю, с чего начать, — резко выдыхает сквозь зубы и зажмуривается, с трудом сдерживая слёзы.

— Начни с самого важного, — тихо говорю я, хотя дурное предчувствие встаёт комом в горле.

— Сашенька… — Её голос дрожит, как и ледяные руки в моих ладонях. — Моя Сашенька больна. Я не хотела говорить, у тебя и без меня проблем хватает, — поспешно добавляет Катя, боясь, что я начну осуждать её за молчание.

Это становится спусковым крючком. Не выдержав, Савина роняет голову на наши сложенные руки и начинает рыдать. Громко и надрывно. Так, как может только мать.

— Ей поставили мышечную атрофию! Врачи сказали, что лекарство есть, всего одна инъекция… Но… Но она стоит, как космический корабль! Два с половиной миллиона долларов, Сонь! Ты можешь себе представить?

Озвученная сумма повергает в шок.

Это такие огромные деньги, что не каждый миллионер потянет. Не то, что обычный человек.

— Катенька… — Я поднимаюсь с места и сажусь на скамью рядом с ней. Обнимаю её за плечи. — Мне так жаль, — шепчу, успокаивающе поглаживая подругу.

Катя поднимает на меня глаза, утонувшие в слезах, безысходности и вине.

— Не жалей меня. Не надо… Я этого не заслуживаю, — захлёбывается рыданиями. И тараторит следом, чередуя слова с завываниями: — Антон… Он пришёл ко мне сразу после того, как Егор увёз тебя. Сказал, что знает про Сашеньку, и что Ваня… что Ваня должен ему крупную сумму денег. Предложил мне… Предложил простить долг Вани и… оплатить часть суммы за лечение Сашеньки… Но взамен…

Катя не договаривает, давясь очередным всхлипом, и снова утыкается лбом в свои руки, сложенные на столе. Плачет, не в силах продолжить. Но мне это и не нужно. Тело уже превратилось в подобие статуи.

Кажется, я догадываюсь, что Савина скажет дальше.

— Я хотела послать его… Сонь, я правда хотела, но…

Я устало прикрываю веки.

Разве можно винить мать, которая хочет спасти своего ребёнка? Жену, которая страдает от алкоголизма мужа и тянет всё на себе? Сироту, которая так сильно хотела семью, что связалась не с тем человеком?

Нет.

Но, несмотря на это, мой мир всё равно медленно расползается на куски.

— Я… Мне пришлось рассказать ему всё, что я знала о тебе. О том, где ты сейчас. И кто… Кто тебе покровительствует. Он сказал, что я должна буду докладывать ему обо всём, что удастся выведать. И особенно о… твоём муже.

Отстранившись от Кати, я обессиленно прислоняюсь к спинке скамьи. Смотрю перед собой, сильно сжав челюсть.

Сказать мне нечего.

Точнее есть, и много. Но это всё такое пустое уже. Ненужное…

Сделанного всё равно не вернуть. Так к чему теперь слова?