Юлия Буланова – Проект «anima» (СИ) (страница 11)

— Здравствуй, мама, — тихо, почти шепотом произносила девушка.

Ответом ей всегда была тишина. А так хотелось бы услышать заветные слова: «Здравствуй, милая». Но Изабелла только молча улыбалась.

Этот ежевечерний ритуал Эмма свято соблюдала, что бы ни случилось, каждый день. Началось это давным-давно, когда она, будучи еще совсем крохой, поняла, что иного способа побыть с матерью, у нее попросту нет. И ей до сих пор казалось, что стоит хоть один раз не сделать этого, как, и без того тоненькая нить, связывающая их, прервется.

Хотя, была ли, вообще, эта связь? Эмма не смогла бы ответить твердо. У нее вообще не было уверенности ни в чем. Как можно скучать по человеку, которого ты никогда не видел, не слышал голоса и не ощущал тепла рук? Она скорее тосковала по тому теплу, что недополучила в детстве. А еще по чему-то, чего она сама до конца не понимала.

Женщина на фотографии умерла сразу после родов, навечно оставшись двадцатилетней. Она не растила свою дочь. Она возможно даже не узнала, что о рождении своего ребенка. И сейчас Эмма была старше той близкой и в то же время далекой женщины, которую она звала мамой. Девушка совсем не знала ее. Но любила. Потому, что ей просто некого было любить.

Ее отца не слишком интересовала маленькая одинокая девочка. Он вообще не любил детей, считая их назойливыми и глупыми. Станислав Росс искренне верил, что обеспечив дочь материальными благами, он автоматически становится хорошим родителем. К тому же он снова женился, когда Эмме исполнилось девять, и она особенно нуждалась в женской заботе, а значит, сделал самое важное — дал ей новую мать.

Эмма могла бы любить мачеху, если бы та уделяла ей, хоть немного, своего драгоценного времени. Но Ева предпочитала другое времяпрепровождение. И чужой ребенок ей был в тягость. Нет, она не была злой или испорченной и никогда не стремилась навредить падчерице. Просто девятнадцатилетняя Ева была не готова была к роли матери вообще, а к роли матери взрослой дочери — в особенности. И она старалась держаться от навязанного ребенка как можно дальше. Вынужденное же общение она старалась держать в безлично-непринужденном русле. Возможно, если бы муж, которого Ева любила, поддерживал ее, помогал наладить контакт с девочкой, все сложилось бы иначе. Но Станислав предпочитал делать вид, что все прекрасно, и не замечать холодности между женой и дочерью.

Бабушки и дедушки жили в других полюсах. Они присылали ей подарки на день рожденья, звонили по праздникам, и даже пару раз приехали в гости.

Как-то ее отец начал читать статью по педагогике, где было сказано, что привыкание к наемным работникам, которые могут в любой момент уволиться, на психике ребенка сказывается очень плохо. Дети, пережившие стресс, становятся капризны, раздражительны, а иногда агрессивны. Такого поворота событий господин Росс, привыкший, что дочь не видно и не слышно, очень испугался. И няни стали меняться каждые три месяца. Дело в том, что чтение его кто-то прервал, и он так и не узнал, что не привязываться, ни к кому ребенок не может. А главное, что необходимо для развития полноценной личности — это безопасность и стабильность. И «исчезновение» кого-то из близкого окружения (здесь имелось в виду увольнение няни), малышом воспринимается, очень тяжело.

Но хоть какой-то прок от этой статьи все же был. Там было сказано, что детям полезно общение с животными. И Эмме был подарен маленький черный котенок.

Она назвала его Риэль. На самом деле в родословной пушистого аристократа было сказано, что он Габриэль Антуан Родерик фон Визенберг XVI. Слишком пафосно для крохи, способной уместиться на ладошке семилетнего ребенка. Поэтому котенок тотчас же был переименован сначала в Габриэля, а потом и вовсе в Риэля.

Это был очень дорогой подарок. И девушке всегда было интересно, почему ее отец сделал его. Ведь малыш стоил дороже бриллиантового браслета Евы. И хотя Станислав Росс не был скупердяем, такой щедрости по отношению к дочери, от него никто не ожидал. Ведь Риэль не украшение, которое хранилось бы в надежном сейфе, а живое существо. И забота о нем целиком ложилась на маленькую девочку. Эмма посчитала это актом доверия со стороны отца, и за этого котенка готова была простить ему все. Все, за исключением Марка. Но такое и не прощается. Никогда.

Девушка иногда задумывалась, решилась бы она бросить самое близкое ей существо и уехать? Смогла бы оставить Риэля одного в родительском доме? А потом чувствовала себя предательницей. Потому что не смогла бы. Это она понимала вполне отчетливо. Смерть лучшего друга подарила ей свободу.

Ветеринары разводили руками. Еще не слишком старое, и вполне здоровое животное однажды утром не проснулось. Его сердце просто перестало биться. И Эмме иногда казалось, что ее питомец так в последний раз позаботился о своей хозяйке, позволяя ей сбежать. Девушка ненавидела себя за это, но ничего не могла с собой поделать. Она была благодарна ему за этот его последний подарок. Потому что оставаться там она не могла. Пусть это звучит громко и пафосно, но пребывание в отцовском доме ее бы убило. Габриэль умер за нее.

Прошло уже довольно много времени, но Эмма все еще продолжала по нему тосковать. И сейчас ей так не хватало кого-нибудь, кто любил бы ее, и кого могла бы любить она сама.

Девушка тяжело вздохнула. Она не любила вспоминать Риэля. Это до сих пор было слишком больно. Она сделала еще пару крошечных шагов вперед, и хотела было уже сесть на старый диван. Потом оставалось протянуть руку к журнальному столику, и сказать два, привычных с самого детства, слова: «Здравствуй, мама». Так было всегда.

И все было, как всегда. Ее квартира ни капельки не изменилась. Мягко падал свет, окрашивая крошечную гостиную в золотисто-коричневые тона. Почти неслышно шелестел вентилятор обогревателя. Белые жалюзи привычно скрывали непрезентабельный вид из окна. Персиковые обои казались немного темней, чем днем. На полу лежал старый выцветший ковер. Ровесник ковра — диван прикрыт истрепавшимся пестрым пледом, прячущим убогий вид его обивки. На колченогом журнальном столике солнечно улыбалась с экрана электронной фоторамки изображение Изабеллы Росс. Все лежало на своих местах.

Но сегодня в ее квартире был еще и незнакомый парень. Он стоял в центре крошечной комнатки, от чего та казалась еще меньше. Эмма понимала, что никакой он не парень, а просто компьютер в органической оболочке. Что это не человек. Только он так походил на молодого красивого мужчину, что любой бы запутался.

Девушка хотела бы воспринимать его, как искусно сделанную игрушку, которой нужно пользоваться и нельзя по-настоящему любить. Так было бы лучше для нее. Так было бы правильно, разумно. Однако, разве сердце слушается разума?

«Вещь. Это всего лишь вещь», — попыталась сделать себе внушение Эмма. Но разум категорически отказывался воспринимать черноглазого гостя, стоящего в крошечной гостиной, как неодушевленный предмет.

Эмма сняла курточку и бросила ее на кресло, а затем тяжело упала на диван. Сил дойти до шкафа и переодеться, просто не было. Голова ее шла кругом. Хотелось зажмуриться. И хотя бы на секунду поверить, что когда она их откроет, то окажется, что этот чертов андроид ей просто приснился. Но социоборг не спешил исчезать, а невозмутимо стоял в дверях.

— Проходи. Садись, — Девушка указала на место рядом с собой.

Чтобы преодолеть комнату ему потребовалось ровно четыре шага. На секунду он застыл, словно бы вспоминая что-то. А затем медленно и по-кошачьи грациозно опустился на край старого дивана.

В том, как он сидел, было нечто странное. Неестественно прямая спина, слишком высоко поднятый подбородок, взгляд направлен в пространство. Эмма положила ему на плечо ладонь. Это было невероятно, но она почувствовала, как его мышцы конвульсивно сжались. Чтобы проверить, не показалось ли ей, Эмма кончиками пальцев коснулась его шеи. То же самое. Только теперь она почувствовала еще и учащенный пульс.

Это обескураживало. Ведь социоборги не должны так реагировать на прикосновения. И будь он человеком, девушка с уверенностью сказала бы, что ему страшно. Все признаки были на лицо: учащенное сердцебиение, мышечный тонус, легкая паника в расфокусированном взгляде.

Но он же — машина. Все его поведение, до малейших деталей — результат работы программы. И если гипертонус можно было хоть как-то объяснить, то остальное объяснению поддаваться решительно не желало. Но, словно бы опомнившись, девушка покачала головой и иронично усмехнулась. Откуда ей знать, что для него нормально? Он же результат програмирования.

Андроид заговорил первым:

— Будут ли какие-нибудь распоряжения, Госпожа Росс?

Его обращение к ней неприятно резануло слух девушки. И она, поморщившись, ответила:

— Да. Не называй меня так. Мое имя — Эмма. И может быть мы перейдем на ты? Мне так комфортнее.

— Как… хочешь… Эмма.

Он ответил ей неровным, немного хриплым голосом, как если бы эти давались ему с трудом. Его волнение было очевидным. Но ведь эмоции — особая форма психического отражения, свойственная людям и животным, а уж никак не андроидам. И испытывать их они не могут. Ну, или, по крайней мере, не должны.

— Тебе страшно? — вдруг неожиданно для самой себя спросила девушка.