Юлия Бишофф – Осколки пламени: Рождение бури (страница 5)

Слова были брошены словно невзначай, но попали точно.

Со стариками Маришка была особенно осторожна. Она не упоминала девушку вовсе, а лишь напоминала старые случаи из прошлого. Она спрашивала, правда ли, что беды в деревне всегда начинались после появления чужаков, и внимательно слушала ответы. Старики сами проводили параллели, и Маришке оставалось только кивнуть, словно соглашаясь с их мудростью.

Женщины начали перешёптываться, а тень тревоги легла на их лица.

— Она точно ведьма! — шептали они. — Она приведет беду в нашу деревню! Она околдовала Тармина!

После её ухода жители деревни начали пересуды. В каждом доме обсуждали, что девушка может принести несчастье. Старики вспоминали знамения, а женщины шептались о бедах, которые всегда следовали за чужаками.

Даже мужчины хмурились, слыша новые слухи.

Этого и добивалась Маришка

К вечеру каждый житель уже был насторожен.

С отцом она говорила языком порядка и репутации. Она подчёркивала, что беспокойство в деревне растёт, что люди начинают шептаться, и что промедление может привести к открытому конфликту. Она представляла себя не зачинщицей, а предостерегающей стороной, желающей сохранить спокойствие. Отец видел в её словах только заботу о деревне и людях.

Седрик несколько ночей подряд следил за домом Тармина, но так и не обнаружил ничего необычного. Его терпение подходило к концу. Он уже несколько раз являлся к Маришке с пустыми руками, но её раздражение нарастало — ей были нужны доказательства.

Глава 4

Лариэль впервые за долгое время спала спокойно. Мягкая постель, тепло очага, тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей — всё это казалось ей чужим, незнакомым, но удивительно приятным. Она привыкла засыпать на холодном камне, поджимая ноги, готовая к тому, что в любой момент её разбудят болью или криком. Но здесь было иначе. Здесь впервые за много дней она могла позволить себе расслабиться.

Она очнулась от слабого запаха травяного отвара, который наполнял комнату. В воздухе витал едва уловимый аромат сухих трав, словно тихое призрачное напоминание о заботе, от которой она отвыкла.

В углу комнаты что-то тихо шуршало, это кошка Тармина, ловила ночную моль. Этот звук был удивительно домашним.

Тело ныло, но уже не так сильно, как в первые дни. Она попыталась пошевелиться, и тут дверь отворилась – Тармин вошёл с миской горячего бульона.

— Ты не должна вставать так скоро, — сказал он, ставя миску на стол.

— Я не привыкла просто лежать, — призналась Лариэль.

Он усмехнулся.

— Это я уже понял.

Она смотрела на него, изучая. Высокий, с резкими чертами лица, он казался человеком, познавшим боль. И всё же в его глазах не было жестокости — только усталость и сдержанная сила.

Запах дерева, немного гари от углей в камине, аромат трав…

И вдруг перед глазами встала картина: кузница, залитая золотистым светом заходящего солнца; массивные руки отчима, ловко управляющиеся с молотом; звук раскалённого металла, уступающего под ударом — живой, звонкий, родной.

«Запомни, Лариэль, металл живой. Его нужно чувствовать, уважать, а не просто бить по нему.»

Голос отчима был хрипловатым, но тёплым, надёжным. Она видела его, словно он стоял прямо перед ней. Она смотрела, как он работал, с благоговением и восхищением.

После смерти матери он стал ей единственной опорой. Она вспоминала, как он укрывал её по ночам старым шерстяным одеялом, как неловко гладил по голове, когда ей было страшно. Он не был её отцом, но он был ей ближе, чем кто-либо другой.

Ей было всего тринадцать лет, когда её жизнь разделилась на «до» и «после», когда её мать умерла от орочей чумы и она осталась сиротой. Её мать была красивой и сильной женщиной, но чума никого не щадит. Лариэль помнила, как мама укладывала её спать, едва удерживаясь на ногах от слабости, как гладила её по волосам и рассказывала сказки о звёздах, под которыми они родились. Но болезнь забрала её. Холодным осенним утром мать не проснулась и мир, в котором она жила, вдруг стал серым и чужим.

Лариэль помнила, как сидела возле её безжизненного тела, не веря, что это правда. Её крохотные руки тряслись, а губы повторяли одно и то же слово:

— Мама…

Но мать не проснулась. Не ответила. Не обняла её.

После этого у неё не осталось никого. Отец пропал на войне, когда королевства людей и эльфов отбивались от орков, и никто не знал, жив он или мёртв. Её мать почти не говорила о нём, она его безумно любила и воспоминания ранили её. Она рассказала лишь, что он был воином, но невероятно заботливым и добрым. Лариэль всегда надеялась, что он когда-нибудь вернётся, но он не вернулся.

Когда маленькая, дрожащая, она осталась одна в переулке, в городе, который не знал жалости. Она помнила холод и голод, и улицы полные чужих взглядов. Помнила, как однажды, из последних сил прижавшись к стене, пыталась укрыться от ледяного ветра, а мимо проходили люди, не замечая её.

Так прошло несколько месяцев, пока её не нашёл Торвальд, местный кузнец. Большой, с тяжёлыми руками, вечно пропахший гарью и металлом. Он нашёл её на улице, едва живую, укутал в свой старый плащ и забрал к себе. Она сначала боялась его — грубый, с хмурым взглядом, он казался ей таким же, как другие. Но он не бил её, не прогонял. Он кормил её, давал тепло очага и крышу над головой. А потом однажды сказал:

— Раз уж судьба свела нас вместе, давай сделаем всё по правилам. Ты будешь моей дочерью. Не заменой, не слугой. Просто дочерью.

Она не верила. Не сразу. Но он сдержал слово.

Он научил её работать. Научил держать молот, различать прочность металла, видеть красоту в железе. Он показал ей, как уважать силу огня и холод стали. Он дал ей дом и смысл жить.

Но у Торвальда был один неожиданный для кузнеца секрет. Несмотря на свою грубую профессию, он любил цветы. Во внутреннем дворе кузницы он выращивал разные полевые цветы, но больше всего любил ромашки и лаванду, и аромат цветов всегда наполнял кузню, смешиваясь с запахом раскалённого металла. Это было странно, но по-своему прекрасно.

А потом всё это у неё отняли.

В груди сжалось, когда воспоминания нахлынули слишком резко. Она отвела взгляд, но Тармин уже заметил перемену в её лице.

— Ты куда-то улетела мыслями, — сказал он тихо.

Лариэль чуть вздрогнула и натянуто улыбнулась.

— Просто устала.

Тармин не стал расспрашивать, но не уходил. Он медленно присел на край стола, скрестив руки на груди.

— Здесь ты в безопасности, — тихо сказал он. — Никто тебя не тронет.

Лариэль подняла на него взгляд. В его словах не было ни капли ложной уверенности или пустых обещаний. Они были твёрды, как железо. Она кивнула, не зная, что ответить.

— Нам нужно выбраться в город, — спустя минуту продолжил Тармин. — Запасы подходят к концу, да и тебе нужна нормальная одежда.

Она слабо усмехнулась.

— Думаешь, меня там примут с распростёртыми объятиями?

— Мне плевать, как они тебя примут, — отрезал Тармин. — Ты со мной, и этого достаточно.

Она опустила глаза. Он говорил так просто, так уверенно… Как давно кто-то за неё так заступался?

— Сядь, поешь. Я приготовил бульон из курицы и травяной отвар, — сказал он спокойно, уже выходя из дома. — Пока ты ешь, я подготовлю лошадей. Пешком до деревни тебе будет тяжело идти.

Она не спорила. Три дня без сознания вымотали тело, и даже если голова ещё плавала в тумане, запах горячего бульона пронзил её, как звон колокольчика в тишине. Первые глотки едва не вызвали слёзы — не от вкуса, а оттого, как сильно её тело жаждало чего-то живого и тёплого. Желудок болезненно сжался, но она заставила себя продолжить, медленно, маленькими глотками. Главное — чтобы бульон не вышел обратно.

Когда он вернулся, она уже поела и даже успела привести себя в порядок — насколько позволяли силы. Волосы были расчесаны, лицо умыто, и в глазах проступал проблеск упрямой решимости.

Он не сказал ни слова, лишь протянул ей свой плащ.

— Утро прохладное. Не хватало, чтобы ты ещё и простудилась.

У крыльца ждали лошади. Её конь, завидев хозяйку, резко фыркнул, вытянул шею и боднул мордой её плечо — осторожно, как бы напоминая о себе. Она погладила его по шее, что-то ласково прошептала и, собравшись с силами, попыталась взобраться в седло.

Но Тармин оказался рядом в тот же миг. Он подхватил её легонько за талию, будто перышко, и усадил в седло, не давая возразить.

— Я и сама могу, — буркнула она, недовольно.

Он только дернул плечом и пошёл к своей лошади.

Город встретил их холодом не только в воздухе, но и во взглядах. Люди отворачивались, кто-то шептался за спинами, а уличные торговцы смотрели с подозрением. Лариэль чувствовала, как взгляды сверлят её, прожигают. Её нутро подсказывало, что всё это не к добру.

Когда они подошли к рынку, напряжение стало почти осязаемым. Привязав лошадей, они купили немного хлеба и круп, а также сушёного мяса, но, когда они выбрали новую одежду для девушки и Тармин достал деньги, продавец сузил глаза и отстранился.

— Я не обслуживаю ведьм.

Тишина на мгновение повисла в воздухе. Лариэль похолодела, но прежде, чем она успела что-то сказать, Тармин шагнул вперёд.

— Повтори, что ты сказал? — его голос был спокоен, но холоден, как лезвие ножа.

Продавец, несмотря на свою смелость, отвёл взгляд. Но, прежде чем ситуация накалилась, вмешалась Маришка, играя роль заботливой спасительницы. Её голос был сладок, словно мёд, но в нём чувствовалась ложь.