Юлия Белова – Рабыня (страница 8)

Аджерхан, извинившись перед принцем, хлопнул в ладоши. В кабинет вошёл тот самый вакхалиец, что приводил служанок для её умывания и трапезы. Поклонившись, он замер, внимая приказам господина. Короткая фраза — и он уже шагает к Трианне, хватает её за локоть, ведёт прочь.

Когда двери кабинета растворились позади, вакхалиец резко остановился. Руки его впились в плечи принцессы, развернули её лицом к себе. Трианна едва сдержала стон — каждое прикосновение отзывалось острой болью в избитом теле.

— Не зли зверя, глупый женщина, — прошипел он на ломаном иррильском, и в его глазах мелькнул холодный, беспощадный блеск.

Они двинулись дальше. К облегчению Трианны, её привели в ту же комнату, где она провела утро. Слуги уже успели навести порядок: ни следа разбросанной еды, ни осколков разбитой посуды. Всё выглядело так, будто ничего и не было.

Принцесса медленно прошла на середину комнаты. Взгляд её был пустым, рассеянным, словно она смотрела сквозь стены. А в руке — крепко, до белизны в пальцах — она сжимала украденный нож.

Мысли потекли назад, в прошлое. Вчерашний день. Её день рождения. День, когда она потеряла всё: семью, дом, королевство. Жгучие слёзы подступили к глазам, но она не позволила им пролиться.

Подняв нож обеими руками, она направила остриё к горлу. Зачем жить? Близкие мертвы, возлюбленный предал, трон отнят. Один нажим — и боль прекратится. Один миг — и тьма поглотит её.

Она закрыла глаза, сжала рукоять… и опустила руки.

Нож глухо стукнулся о пол у босых ног.

Нет.

Она не может. Не имеет права.

Она обязана выжить — ради отца, матери, брата. Ради всех, кто пал вчера. Она должна увидеть, как вакхалийский ублюдок испустит последний вздох.

«Простите, папа и мама, и ты, мой милый братик. Мне придётся задержаться, но я обещаю: ваша смерть будет отомщена».

— Вы слышите меня, боги? — её голос, твёрдый и ясный, разорвал тишину комнаты. — Я клянусь: все, кто причастен к гибели моей семьи, получат по заслугам!

В тот же миг за окном грянул гром. Молния, яркая, как клинок, рассекла небо. И в тот же миг предплечье Трианны обожгло жаром.

— Говорят, что первая княгиня Ритман была родом не из Ленов. Откуда она пришла, никто не знал. Но именно она принесла в княжество веру в богиню Ассену. Ассена всегда следит за нами. Она слышит каждое наше слово. И когда человеку нужна будет помощь, она подарит ему силу… но цена за это будет высока…

Воспоминание вспыхнуло в сознании — детское, тёплое, почти забытое. Королева Эренсия, укладывая детей спать, всегда рассказывала им истории родного княжества. И сейчас, глядя на причудливый узор, проступивший на коже, Трианна вспомнила именно эту сказку.

Неужели это правда? Неужели боги услышали её? А может это магия?

Но существует ли она на самом деле?

И верно ли называть это магией — или же стоит искать иные слова? Может, это не колдовство, а промысел Божий? Или, напротив, тёмное веяние демонов, шепчущих из бездны?

Ей нет дела до разгадок.

Она дала клятву.

Клятву, которую засвидетельствовали силы, чьи имена не смеют произносить вслух. Клятву, что крепче стали и глубже океана. Отступить — значит предать саму суть своего бытия, разорвать нить, соединяющую её с судьбой.

Она выживет.

Выживет, даже если мир обратится в пепел, если звёзды падут с небес, если время станет зыбким, как туман. Она пройдёт сквозь огонь, сквозь тьму, сквозь ледяные ветры забвения.

И не важно, сколько лет, лун, веков потребуется.

Трианна дождётся.

Дождётся того часа, когда Аджерхан, гордый и непобедимый, начнёт падать — медленно, мучительно, неотвратимо. Когда его империя из золота и лжи рассыплется в прах. Когда каждый камень, воздвигнутый его руками, обратится против него. Когда всё, что он любил, чем дорожил, к чему стремился, — всё это будет отнято, разбито, обращено в ничто.

Она увидит.

Увидит, как гаснет его свет. Как меркнет его слава. Как последний вздох вырывается из его груди — и с ним уходит всё, что когда‑то делало его могущественным.

Клятва дана.

А значит — так и будет.

***

Когда женщины вместе с тем самым вакхалийцем вновь переступили порог комнаты, Трианна уже успела привести себя в некое подобие порядка. Она умылась и поела. Длинные волосы, прежде спутанные и грязные, теперь были тщательно расчёсаны, заплетены в тугую косу и перехвачены лентой — безжалостно оторванной от подола платья. Впрочем, оно всё равно было безвозвратно испорчено: багровые пятна крови навсегда впечатались в белую ткань, превратив её в немой свидетель сегодняшних мук.

Вакхалиец окинул взглядом пустые тарелки и что‑то добродушно пробурчал — похоже, остался доволен. Выдав новую, чистую одежду, забрав грязную посуду и испачканную одежду, женщины молча удалились. За ними вышел и он.

Но едва минуло полчаса, двери вновь распахнулись. Трианна невольно сжалась, вся обратившись в слух и страх. Аджерхан… Мысль обожгла, как раскалённое железо. Неужели пришёл за обещанным «развлечением»?

Однако на пороге стоял не он.

— Добрый вечер, принцесса. Или как к вам теперь обращаться? — Гентер Холс усмехнулся, и в его голосе сквозила едкая, почти игривая насмешка.

Он вошёл, неспешно оглядел комнату, будто оценивая её убранство, а затем его взгляд — цепкий, изучающий — остановился на лице Трианны. Она знала, что выглядит ужасно: нос слегка опух, на левой щеке наливался синяк, губы были разбиты. А ещё — правый бок горел огнём, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью. Ребра… наверняка сломаны.

— М‑да, — протянул Холс, наконец нарушив молчание. Он прошёл через комнату и без приглашения опустился на край кровати рядом с ней.

Его близость — да и само присутствие в этой комнате — заставляли нервы натягиваться, как струны. Трианна попыталась отстраниться, но крепкая мужская рука схватила её за плечо, не позволяя сдвинуться. Она сдавленно охнула, когда пальцы сжались чуть сильнее. А в следующий миг почувствовала горячее, влажное дыхание на своей шее.

— Ну, каково это — быть шлюхой Аджерхана? — прошептал он, и в его тоне сквозила отвратительная, почти сладострастная жадность.

Тошнота подкатила к горлу. Трианна вцепилась в его руку, пытаясь сбросить её, вырваться, встать. Но одно резкое движение — и она уже лежала на спине, а Холс навис сверху, железной хваткой сжимая её запястья над головой.

— Не нужно нервничать, принцесса, — его губы растянулись в гадкой улыбке. — Я всего лишь озвучу то, что тебя ждёт.

Освободив одну руку, он провёл пальцами по её щеке. Трианна резко дернула головой, клацнула зубами, пытаясь вцепиться в эту наглую ладонь. Холс успел отдёрнуть её, но тут же с силой сжал подбородок принцессы.

— Не делай резких движений, девочка, — прошипел он. — Прими как данность: ты теперь — никто. Этот вакхалиец будет трахать тебя, когда захочет и где захочет. А когда ты ему надоешь, отдаст своим псам — и уже они будут развлекаться. И никто тебе не поможет. Кроме меня. Согласись стать моей — и никто больше не посмеет коснуться тебя.

Влажные губы коснулись её уха. Трианна сжала зубы, сдерживая рвотный позыв.

— Стать твоей? В качестве кого? — её голос звучал глухо, но в нём ещё теплилась искра гордости.

— Кого захочешь: возлюбленной, фавориткой, подругой. Прости, милая, но на роль жены ты больше не подходишь. Завтра тебя отправят в Хатаак — крепость Аджерхана Ашура в Вакхалии. Там ты будешь обслуживать всех, на кого он укажет. Ты ведь этого не хочешь?

Ирония судьбы — в третий раз за этот проклятый день ей повторяют одну и ту же фразу: «Ты не подходишь на роль жены». Горькой, ржавой волной поднялся в груди смех — не весёлый, не лёгкий, а тот, что рождается на краю безумия.

Холс отпрянул, изумлённо вглядываясь в лицо девушки, смеющейся под ним. В его глазах читалось недоумение — словно он не мог поверить, что в этой униженной, измученной принцессе ещё теплится огонь.

— Неужели ты всерьёз думаешь, что я соглашусь спать с тобой? — её голос, хриплый и надтреснутый, звучал с ледяной ясностью. — Да лучше отдаться вакхалийским дикарям, чем лечь под трусливого предателя.

И она плюнула ему в лицо.

В глазах Холса вспыхнула ярость — настоящая, звериная, без прикрас. А Трианна вдруг с изумлением осознала: он действительно верил, что она упадёт перед ним на колени, рассыпаясь в благодарностях.

Жёсткие пальцы сомкнулись на её горле. Трианна захрипела, пальцы инстинктивно вцепились в его запястье, но силы были неравны.

— Неблагодарная тварь, — прошипел он, сжимая пальцы ещё сильнее, и припал к её губам в грубом, почти жестоком поцелуе.

Отвращение поднялось в ней волной, едва не вырвавшись наружу. Собрав последние крохи воли, Трианна резко дёрнула головой — и зубы её вонзились в его губу. Во рту появился металлический привкус крови.

Холс вскрикнул, отшатнулся, вскочил на ноги. Трианна перекатилась на бок, хватая ртом воздух, кашляя, растирая саднящее горло. Доживёт ли она сегодня до вечера?

Он занёс руку для удара — но тот так и не последовал.

Двери с грохотом распахнулись, впуская в комнату разъярённого вакхалийца. Мгновенно оценив обстановку, он подскочил к советнику и с силой отшвырнул его в противоположный конец комнаты. Холс ударился спиной о стену, со стоном осел на пол.

Знакомый Трианне вакхалиец быстро окинул её взглядом. Нахмурился, заметив, как она растирает шею, как прерывисто дышит.