Юлия Белова – Над Этной розовое небо (страница 29)

Мои ноги согнуты в коленях. Одной рукой я ласкаю, жму, спрятанную в складках кожи точку, от которой по всему телу идут волны, а другой проникаю в мягкую горячую глубину. Я хватаю себя за грудь, выгибаюсь, зажимаю ладонью рот, чтобы не застонать, не выдать себя.

Юлька встаёт, ставит одну ногу на диван, отводит её в сторону и руками раздвигает вагину так, чтобы Никола мог всё хорошо видеть. Он тянется вперёд и целует, потом притягивает её к себе, заваливает на диван, сползает на пол и становится на колени. Он сминает Юльку в объятиях, целует, прижимает, гладит грудь, соски, плечи, губы, живот, ягодицы, распинает её на диване и раздвигает ей ноги, припадает к влажной, горячей щели и лижет, сосёт, впихивает в неё палец.

— Да… да, Коленька…

Юлька стонет, глубоко и прерывисто дышит, вздрагивает, она обхватывает голову Николы и вжимает её в себя, не давая оторваться ни на мгновенье. Потом она выпускает его и соскальзывает к нему на пол, долго его целует, а затем поднимается на ноги и наклоняется вперёд, упираясь в диван. Никола подходит сзади и, направляя член рукой вдвигает его в Юльку. Она вскрикивает. Никола двигается в ней сначала медленно, потом ускоряется и извлекает из Юльки ритмичные вскрики. Одной рукой она держится за диван, а другую пропускает между ног. Сначала она поглаживает его яички, а потом начинает ласкать себя. Так же, как и я сейчас. Юлька поворачивает голову и смотрит в мою сторону, но в моей комнате темно и она не может меня видеть, а я очень хорошо её вижу, освещённую, как на сцене.

Она выпрямляется, поворачивается лицом к Николе и целует его, потом опускается на колени и несколько раз проводит языком по головке члена, а потом берет его в рот, заглатывая целиком. Затем выпускает, проводит языком от основания до головки и снова заглатывает, сосёт и лижет. Никола запускает пальцы ей в волосы и глухо стонет.

— Ты ещё держишься? — тихо говорит она, — пойдём на ковёр.

Она берет с дивана подушку и бросает прямо перед дверью, ложится на ковёр, подкладывая подушку под поясницу и расставляет ноги. Никола опускается перед ней на колени и медленно вводит член. Он кладёт Юлькину ногу себе на плечо, берет вторую, целует её, покусывает за краешек стопы и опускает на другое плечо. Юлька выгибается, опираясь ногами о плечи Николы, а он поддерживает её зад, не прекращая двигаться.

— Да! Да!

Он вторгается в самую глубину, с силой раздвигая Юлькину нежную мякоть, ускоряется, двигается всё быстрее и сильнее. Я подчиняюсь этому ритму и ускоряюсь вместе с ними, вместе с перекатывающейся округлостью Юлькиных грудей, вместе с бьющимися об неё каменными яйцами Николы, вместе с сердцем, заставляющим кровь бежать быстрее и быстрее. Юлька стонет, бьётся в конвульсиях, её рот широко открыт, тело напряжено и вот-вот сломается.

Я закрываю глаза… Мне уже не надо ничего видеть… Мне нужен только воздух. Во всем мире больше не осталось воздуха. Я несколько раз дёргаюсь, сжимаюсь и разжимаюсь, как пружина, вибрирую, дрожу и долго, медленно затихаю. Вскоре всё стихает и в салоне. Гаснет свет и наступает тишина. Я чувствую внутри себя столько нежности, столько любви, что её хватило бы на весь мир… вот только что-то я устала. Надо немного отдохнуть. Я закрываю глаза.

25

Вот уже неделя, как Юлька улетела. Мне её не хватает — не хватает по-детски бесшабашного ощущения летних каникул, её оптимистичного фатализма, не хватает просто того, что она рядом. Как это обычно бывает, сначала мы созваниваемся по нескольку раз в день, поддерживая ставшую такой крепкой связь, чувствуя острую потребность друг в друге, но через несколько дней эта связь ослабевает, и мы погружаемся в рутину повседневных дел, становимся пищей для настоящего, отправляя приятные моменты недавнего прошлого в мир воспоминаний.

Пару раз приезжает поболтать Никола. Он начал работать у Марко и свободного времени у него стало меньше. Он тоже скучает по Юльке и собирается как-нибудь на выходных слетать в Прагу.

У меня много работы, и я ухожу в неё с головой. Почти каждый день приезжает Пьерджорджио. Если бы не его помощь, мне было бы очень трудно. Мало кому из молодых энологов так везёт с наставником.

— Лиза, я хочу, чтобы ты полетела со мной в Неаполь, — говорит он. — Во-первых, там будет интересная международная конференция, соберутся все светила биодинамики, а во-вторых, заедем к Давиде Бароне. Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Так вот, я с ним договорился, он покажет нам своё хозяйство и расскажет обо всех секретах. Тебе это будет очень полезно.

Конечно же, я соглашаюсь и через два дня мы улетаем. В Неаполе для меня всё в новинку — я здесь не бывала, хочется больше увидеть. Но в аэропорту мы берём прокатную машину и сразу едем на винное хозяйство Бароне.

— Виноградники находятся не очень высоко, около четырёхсот метров над уровнем моря, но посмотри, какой вид!

— Да уж, сколько живописцев оставили здесь сердца! Как тут не сойти с ума от красоты?

Дорога петляет по склону, и время от времени неаполитанский залив открывается нам в совершенно фантастическом виде.

Давиде встречает нас у ворот, он одет просто — в джинсах, замшевых ботинках и светлой рубашке с закатанными рукавами. На вид ему лет пятьдесят пять, худощавый, седой, лицо и руки коричневые от загара. Он трясёт шевелюрой, обращаясь к Пьерджорджио:

— Я очень рад познакомиться лично. Очень много слышал о тебе хорошего, читал некоторые статьи.

— Странно, что за столько лет мы ни разу не встречались.

— Да не так уж и странно — я нигде не бываю, все время провожу здесь. Ну поехали, покажу вам свои владения. Держитесь за мной.

Он вскакивает на мотороллер и несётся к виднеющемуся в дали белому зданию. Мы едем за ним по грунтовой дорожке вдоль виноградника.

— Альянико, — говорит Пьерджорджио, — это южное Неббиоло. Смотри какой кругленький, ягодка к ягодке. Знаешь, что этот сорт сюда завезли древние греки? Вино из Альянико считалось лучшим в античном Риме.

— Знаю, да, я же ходила на твои лекции.

— Молодец.

Останавливаемся у большого белого дома.

— Сначала покажу виноград, а потом пойдём в кантину, всё посмотрим и попробуем. Хорошо? Вот это у меня Альянико, от дороги до той оливковой рощи.

Мы идём за Давиде в глубь виноградника и через минуту оказываемся перед пологим склоном, откуда открывается вид на всю округу: холмы, церквушка, далёкие кипарисы, а совсем вдалеке — сияющее море.

— Какая красота!

— Да, красиво, — Давиде на секунду замолкает и любуется видом. — Это всегда меня вдохновляет… Ладно, идём дальше. Сейчас покажу, что у меня идёт на главное вино. Это префелоксера, непривитая, очень старая настоящая неаполитанская лоза. У вас на Сицилии такая тоже есть, у «Терре Нере», например.

— И у Марко есть, — кивает Пьерджорджио.

Сколько ещё я буду вздрагивать, слыша это имя? Надо уже как-то освобождаться, это уже зависимость какая-то… Если, конечно, надо… Я вспоминаю, как Марко приехал за нами, когда мы с Юлькой были на море, в его доме. Смущённый, потерянный, взъерошенный… «Смотри, твой ночной наездник такой трогательный», — сказала Котя… Да, правда…

Мы примерно час ходим по виноградникам, смотрим, щупаем, пробуем маленькие незрелые ягодки на вкус. Потом идём в кантину, всё осматриваем и дегустируем — то, что в бочках, то, что в бутылках, то, что ещё никто не пробовал и то, что никто уже не попробует. На свет извлекаются такие раритеты, что немыслимо и представить. Это невозможно не пить. А пить с двумя такими мастерами очень интересно и очень трудно — голова идёт кругом. Я совсем пьяная.

— Почему вы так странно назвали вино?

— «Это слёзы, Лючия»?

— Да.

— Потому что до сих пор плачу, когда думаю о ней.

— А кто такая Лючия? — я выпила столько, что о деликатности даже не задумываюсь.

— Моя жена…

Пьерджорджио незаметно дёргает меня за рукав. Но ему только кажется, что это незаметно.

— Да ничего-ничего, — говорит Бароне, — ничего, прошло уже много лет. Лючия — это моя жена. Когда-то очень давно я не смог её простить. Она совершила необдуманный поступок, глупость… А я сказал, что это предательство и что простить это невозможно. И она ушла.

— И вы действительно не смогли её простить?

— Давно простил… Сразу.

— Но вы сказали ей об этом?

— Нет, не успел… Она умерла — автокатастрофа. Ну, это грустная история… Обычно я её никому не рассказываю. Вот сегодня что-то… Просто… никогда не гони того, кто тебя любит…

Вскоре мы уезжаем. Всю дорогу я думаю о том, что сказал Давиде Бароне. Не знаю, как Пьерджорджио умудряется вести машину после такого количества выпитого, но до отеля добираемся без приключений.

— Ужин?

— Не-е-е-т! Я спать! — сил на ресторан и прогулку по Неаполю у меня нет.

— Зря. После тяжёлого дня надо плотно поесть.

— Не настаивай — я испорчу тебе вечер.

Я иду в свой номер и падаю на кровать. Тут же раздаётся звонок:

— Лиза, смотри же не проспи! Завтра в половине девятого встречаемся на завтраке.

Конференция проходит в нашем отеле и сразу после завтрака мы идём в большой зал, где собираются виноделы. Мы слушаем доклады, дегустируем, заедая хлебом, обмениваемся мнениями с другими участниками. Вернее, Пьерджорджио обменивается, а я скромно помалкиваю. Его, разумеется, очень хорошо знают, и он щедро меня со всеми знакомит.