Юлия Бекичева – Автобиография. Вместе с Нуреевым (страница 10)
А вот что рассказала партнерша Рудольфа Нуреева, солистка Ленинградского театра оперы и балета имени С. М. Кирова Алла Осипенко: «С нами ездили два сотрудника КГБ. Они назывались “режиссеры”. Конечно, мы все их знали. Один был весьма забавный. Помню, как-то сидя рядом со мной за столом и опрокинув стопку водки, он спросил: “Может советский режиссер выпить?!”, – “Конечно, может”, – ответила я. Не думаю, чтобы они следили за всеми нами. Слежку вели только за теми, кто, по их мнению, мог и хотел бежать».
Рудольфа Нуреева считали именно таким. Сохранилось документальное тому подтверждение, а именно, служебная записка, адресованная председателю КГБ, Александру Николаевичу Шелепину. Вот текст той записки: «3 июня сего (1961) года из Парижа поступили данные, что Нуреев Рудольф Хамитович нарушает правила поведения советских граждан за границей. Один уходит в город, возвращается в отель поздно ночью. Кроме того, он установил близкие отношения с французскими артистами. Несмотря на проведенные с ним беседы профилактического характера, Нуреев поведения своего не изменил».
Происходящее напоминало шпионский роман, который щекотал нервы и даже веселил. К каким только уловкам не приходилось прибегать Рудику, чтобы выйти из гостиницы не замеченным сотрудниками КГБ (иначе, ему было бы приказано вернуться в номер). А ему всего-то хотелось встретиться с новыми друзьями, вместе погулять по городу и выпить кофе.
«Я понимал, что меня хотят поймать на каком-нибудь промахе, который бы позволил немедленно отослать меня домой».
Впоследствии, желая оправдать свои действия, советские официальные лица заявляли в прессе, что Нуреев «изнурял себя беготней по Парижу, регулярно опаздывал на репетиции и являлся на них не в лучшей форме».
Глава тринадцатая
Танцуй в Кремле
Того, что произошло 17 июня 1961 года не ожидал никто из артистов. Как известно, второй частью турне русской балетной труппы Кировского театра должны были стать гастроли в Великобритании. И, как было написано выше, в списке тех, кто летел выступать в Лондоне, фигурировали имя и фамилия Рудольфа Нуреева.
«Я вам больше скажу – Нуреев должен был возглавлять эту поездку! – рассказывала в одном из телефильмов, посвященных артисту, балерина Наталья Дудинская. – На нем были партии в “Спящей красавице”, “Баядерке” и “Жизели”».
«Впервые выступать в Лондоне – это очень грело душу. В моей личной иерархии столиц я всегда ставил Лондон очень высоко – между прочим выше Парижа», – писал артист.
Всю ночь перед отъездом он гулял по городу и веселился с французскими друзьями. Вернулся под утро и, насвистывая, начал собирать чемодан. Настроение было прекрасное, как и занявшийся за окном солнечный денек. Ничто не предвещало дурного.
Позже, в одном из интервью Рудольф рассказал, что было дальше: «Когда мы приехали в аэропорт, мне вдруг сказали: для вас места в самолете нет. Меня это удивило: для человека, принесшего столь громкий успех Кировскому театру, не нашлось места в самолете? Это могло означать только одно: взяли кого-то другого».
А вот что о тех событиях артист написал в «Автобиографии»: «Когда труппа начала выходить, Константин Михайлович Сергеев подошел ко мне и сказал с улыбкой:
– Рудик, ты с нами сейчас не поедешь. Ты присоединишься к нам в Лондоне через пару дней.
У меня упало сердце, а он продолжал:
– Мы только что получили телеграмму из Москвы о том, что ты должен танцевать завтра в Кремле. Сейчас мы оставляем тебя, а ты сядешь на “Ту”, который вылетает через два часа.
Я почувствовал, как кровь отхлынула от щек. Танцевать в Кремле? Правдоподобная байка! Я понял, что это последний ход в трехлетней кампании против меня. Я слишком ясно видел, как все это надвигалось. И прекрасно понимал свое положение, а также последствия этого срочного вызова в Москву: никаких поездок за границу впредь и навсегда отказ от положения первого танцовщика, которое мне предстояло получить через пару лет. Я буду обречен на полную безвестность. И тут я почувствовал, что, скорее, убью себя. Сергееву я сказал, что пойду и попрощаюсь с коллегами».
А вот как запомнила происшедшее в тот день балерина Алла Осипенко: «С нами был сопровождающий. Звали его Виталий Дмитриевич. Он все подталкивал меня, приговаривая: “Иди, иди в самолет”. Рудик плелся где-то в хвосте. Помню, увидела, как Нуреев показывает мне пальцы, скрещенные в виде решетки. Ничего не поняв, я спросила, в чем дело, и услышала:
– Я не лечу в Лондон.
Никогда не забуду тот момент, когда я смотрела в иллюминатор, а по полю бежал к трапу Рудольф. Я не могу передать, как это было тяжело. Трап отталкивают, и он плавно отъезжает от самолета вместе с Нуреевым».
А вот что рассказала организатор гастролей Ленинградского театра в Париже в 1961 году Жанин Ренге: «Я увидела, как Нуреев падает на землю, подбежала к нему:
– Что с вами? – закричала я.
– Со мной все кончено, – ответил он и зарыдал».
«Я приехал проводить Рудольфа, который должен был лететь вместе с труппой из Парижа в Лондон. За полчаса до отлета самолета он узнал, что его отправляют в Москву. Рудольф буквально позеленел: “Для меня все пропало. Меня отправят в захудалую провинциальную труппу, и на этом моя карьера закончится. Помоги, помоги мне, я хочу остаться!” Он весь дрожал», – вспоминал французский артист балета, хореограф Пьер Лакотт.
Ему сочувствовали: балерины плакали, мужчины, даже те, кого он не мог заподозрить в теплых к себе чувствах, были взволнованы и убеждали возвращаться в Москву. Если потребуется, они замолвят за него словечко, не дадут в обиду там, на Родине. Сейчас же помочь не мог никто. Самолет набрал высоту, и труппа улетела в Лондон без своего «спутника».
«Я понимал ситуацию лучше их. Я знал, что даже если все они поднимутся в мою защиту, это будет глас вопиющего в пустыне. Минуты тянулись мучительно медленно: приближалось время, когда я должен буду подняться на борт самолета. Пренебречь приказом? Я знал, что наступил решающий момент. Иногда в жизни приходится принимать мгновенное решение – едва ли не быстрее, чем успеешь подумать. И вдруг я… увидел Клару! (Позже Пьер Лакотт расскажет журналистам, что Кларе Сен позвонил из аэропорта именно он. –
По воспоминаниям артиста, полицейские отнеслись к нему сочувственно. Тогда-то один из них и попросил Рудольфа медленно сделать шесть шагов.
– Я хочу остаться в вашей стране, – произнес артист.
Потом Нуреев вспоминал об этом так: «Я поднялся наверх. Там мне вручили бумагу. Она была на французском языке, – рассказывал Нуреев журналистам. – Тут же оказался переводчик – русская женщина, которая все напечатала и отдала документ мне. В какой-то момент она обернулась и, глядя мне в глаза, сказала:
– Ну и дурак! Что вы будете здесь делать? Вы станете голодать, окажетесь без денег, без работы…
Я страшно нервничал и ответил ей:
– Заткнись!
Но она не унималась и продолжала уговаривать меня. Потом в дверь постучали. Вошли несколько советских. Мне было сказано: “Мы все уладим, только вернитесь домой”. С нами была медсестра, которая кричала, что я не в себе, что меня нужно успокоить, сделав укол. Я же все для себя решил. У свободы был суровый вид. И все же я знал: это единственный выход, так как только он давал надежду на то, что я наконец действительно смогу что-то сделать. Смогу учиться, расти, видеть мир».
«Мы прилетели в Лондон, – рассказала Алла Осипенко. – И когда я вошла в гостиницу, увидела нашего театрального художника, Симона Багратовича Вирсаладзе. Мне сразу показалось, что он какой-то не совсем он. Я подошла к нему, и он мне прямо сразу (я даже не успела задать ему вопрос) сказал:
– Алла, свершилось страшное.
– Что???
– Нуреев попросил в Париже политическое убежище».
Впоследствии кто-то из коллег Рудика назвал его поступок «актом выживания». Тех, кто не захотел его понять, оказалось значительно больше.
«Для меня случившееся стало настоящим ударом, – признавалась педагог Нуреева, Анна Ивановна Удальцова. – Мой ученик такое себе позволил! Что говорить обо мне, если даже родной отец отрекся от Рудольфа! Ведь его папа был замполитом Красной Армии – и вдруг его сын бежит за границу».
Глава четырнадцатая
В ЦК КПСС
«В городском суде Ленинграда слушалось дело “О предательстве Родины артистом балета Р. Х. Нуреевым”. Суд был закрытый. Балетный педагог Рудика, Александр Иванович Пушкин нанял адвоката, – рассказала в интервью Тамара Закржевская. – Перед судом выступали артисты, рабочие театра, которые были на летном поле во время “побега”. Выступал и директор театра Георгий Коркин. Он говорил, что Нуреев не сделал ничего предосудительного, что работал он с утра до поздней ночи, что у Рудольфа почти не было свободного времени. Если Нуреев в чем-то и виновен, то только в том, что после работы не садился вместе со всеми в автобус, не ехал в гостиницу, а шел гулять. А гулял он ночью только потому, что город осмотреть хотел. Коркин не забыл упомянуть, что во французской прессе писали, что “Кировский балет привез своего Гагарина!” Все, кто был на заседании суда, пытались Рудику помочь. И только сотрудник КГБ – Стрижевский – говорил, что Нуреев “с самого начала” был несоветским человеком, искал в Париже знакомств, чтобы зацепиться и остаться там. Благодаря общим усилиям, Рудольфу дали семь лет колонии строгого режима с конфискацией имущества».