Юлия Бекичева – Автобиография. Вместе с Нуреевым (страница 12)
– Да-да, его состояние было близко к обморочному, – подтвердил на том же допросе Виталий Стрижевский. – Потом он пришел в себя, говорил, что не хочет в Москву, что хочет быть с труппой и должен выступать в Лондоне. Мы просили его взять себя в руки, понять, что Москва есть Москва, и мы ничего сделать не можем, что концерт в столице очень представительный, что билет на рейс Москва – Лондон для него уже заказан… На какое-то мгновение он в это поверил, стал сетовать, что его костюмы улетают в Лондон. В мою задачу входило обеспечить посадку Нуреева в самолет “Аэрофлота”, а потом догонять труппу. Мы зашли в кафе, заказали кофе, но Нуреев пить отказался. Он был страшно взвинчен и нервозен, поэтому мы не спускали с него глаз. И вдруг в кафе появилась Клара Сен!
– Кто такая Клара Сен? – уточнил следователь.
– Его поклонница, – ответил Стрижевский. – Она не отходила от Нуреева чуть ли не с первого дня гастролей. Мы считали, что именно из-за нее он пропадает по ночам.
– Вы знали о его отлучках и ничего не предпринимали? – посуровел следователь.
– Как это не предпринимали?! – возмутился Коркин. – Я не раз беседовал с ним на эту тему, требовал, увещевал и даже угрожал. И знаете, что он мне отвечал? “Если вы подчините меня общей дисциплине, я покончу жизнь самоубийством!”
– Я тоже просил его прекратить общение с сомнительными личностями, – поддержал Стрижевский».
«Никого не тронули. Все, даже Александр Иванович Пушкин, остались работать на прежних местах», – рассказала в интервью Тамара Закржевская.
В вышеизложенном документе читаем:
«Бюро обкома КПСС постановляет:
За неудовлетворительную подготовку коллектива балета к гастрольным поездкам и допущенные ошибки в руководстве гастрольной труппой за рубежом директора Ленинградского академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова т. Коркина Г. М. снять с работы и объявить ему выговор с занесением в учетную карточку.
Поставить вопрос перед Министерством культуры СССР о привлечении к ответственности главного балетмейстера театра Сергеева К. М. за допущенные ошибки во время зарубежных гастролей.
Приказом председателя комитета т. Шелепина А. Н. за неудовлетворительную организацию агитационно-оперативной работы среди участников труппы и непринятие своевременных мер к отправке Нуреева в СССР старшему оперуполномоченному УКГБ по Ленинградской области капитану Стрижевскому В. Д. объявлен выговор».
Из статьи «Карьера предателя», опубликованной в одной из советских газет:
«Нашим читателям известна судьба отщепенца и предателя Родины, бывшего артиста театра имени С. М. Кирова Рудольфа Нуреева. Характерно, что даже буржуазная печать оценивает поступок Нуреева, как подлый и низкий, вызванный не политическими убеждениями, а погоней за легкой жизнью и жаждой славы. Эту оценку еще раз подтверждает американский критик – театровед Джон Мартин в своей статье о гастролях английского балета в США. “Нуреев не попытался даже в малейшей степени сблизиться с английской труппой, для него это лишь этап карьеры, так это все и воспринимают. Его единственная цель – возвысить себя над другими. Он сумасброден, неустойчив во взглядах, криклив и согласен танцевать только тогда, когда все его гладят по шерстке. Внешний вид Нуреева достоин только порицания: не причесан, небрежно, а то и странно одет. Кажется, что Альберт исполняется не мужчиной, а травести”. Резюмируя свои впечатления, Джон Мартин высказывает убеждение, что Нуреев способен предать и английскую труппу, что вскоре он перебежит на другие пастбища, которые покажутся ему более зелеными…»
Глава пятнадцатая
Сбить машиной, переломать ноги
– Скажите, у вас бывают кошмары? – поинтересовался один из журналистов у уже покорившего мир и состоявшегося во всех отношениях Рудольфа Нуреева.
– Были, – признавался он. – Мне снилось, что я в России, за мной гонятся и пытаются поймать. Со временем эти кошмары прекратились, лет пятнадцать назад.
Оставшись во Франции, Рудик боялся не бесприютности.
«…Меня отвезли в дом с видом на Люксембургский сад. Никто не знал, где именно я нахожусь. Насколько это возможно в данных обстоятельствах, я был счастлив в своем убежище. Меня навещали друзья: хозяин и его жена были исключительно гостеприимны и тактичны. Как ни странно, я не испытывал никакого беспокойства. Мне казалось, будто я все это однажды уже пережил. Я попросил дать мне газеты, которые описывали историю моего “прыжка к свободе”».
Он не боялся голода. Зарекомендовавший себя как блестящий танцор, он танцевал уже спустя шесть дней после того, как объявил о своем желании остаться в Париже. По-настоящему артиста волновало одно: его могли подкараулить сотрудники КГБ, похитить, вернуть на родину. Каждый раз, выходя на улицу, он брал с собой нож и носил его в кармане верхней одежды. Очень скоро начались звонки с угрозами о расправе.
«Рудольф очень переживал, плакал, пытался дозвониться до матери. Опасаясь за свою жизнь, часто менял квартиры», – вспоминал Пьер Лакотт.
Много позже в интервью радио Швеции Рудольф Нуреев расскажет: «Я понял, что для того чтобы успокоиться, мне надо держаться подальше от всего русского. Как гласит пословица: “В Риме будь римлянином”. Если вы приехали жить в Англию, живите, как англичане, если приехали в Германию – живите, как немцы. Так же поступал и я. И надо сказать, ностальгия меня не жрала, русских ресторанов я не открывал и русских самоваров не покупал».
«Рудольф был человеком, который не оглядывался назад, – рассказывал в интервью его личный массажист Луиджи Пинотти. – Он не говорил о прошлом. Вот только Нуреев время от времени вспоминал маму, рассказывал о каких-то моментах из детства, связанных с ней. Он был художником, мастером своего дела, а политика его вообще не интересовала. Я помню, как мы обедали с Джимми Картером[23], с Франсуа Миттераном[24], с Джоном Кеннеди[25]. Ни разу не слышал, чтобы Нуреев разговаривал с ними о политике. Максимум: “Было приятно познакомиться”, и, конечно, беседы о погоде и искусстве. Он, действительно, с уважением относился к стране, в которой работал, к ее культуре, кухне. Помню, как Нуреев советовался со мной, что ему выбрать на обед, когда впервые оказался в Италии. Он любил есть ризотто, рукколу, помидоры черри, стейк. В Италии Рудольф становился итальянцем. Помню, как-то утром он постучал в дверь моего номера и сказал, что хочет посетить дом-музей Луиджи Пиранделло[26]. Я у него спросил, кто это такой? Он знал, кто такой Пиранделло, а я нет. С ума сойти!»
Меж тем на Родине о Рудольфе не забыли. Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев был в бешенстве. Год назад они привечали этого юнца на правительственной даче – и вдруг такой поворот.
Народная артистка СССР, советская и российская балерина, балетмейстер Майя Михайловна Плисецкая вспоминала: «Один человек из КГБ писал в книге воспоминаний, что ему было дано задание переломать Нурееву ноги. Поговаривали, что поначалу Хрущев требовал разобраться с изменником Родины таким образом, но затем смягчился и приказал воздействовать на Нуреева через окружение».
«Хуже бегства танцовщика балета для Советского Союза могло быть только, если бы сбежал космонавт, – прокомментировал случившееся политический обозреватель Валентин Зорин. – Вспомните, это был 1961 год – разгар холодной войны. Своим поступком Нуреев нанес удар по репутации страны, по самолюбию руководителей этой самой страны».
«После того как Рудик “бежал”, мы понимали – с ним могут сделать что угодно, – рассказала в интервью Тамара Закржевская. – Могут сбить машиной, толкнуть под машину, сделать укол, после которого он не проснется».
Перед первым выступлением после «бегства» Нуреев получил три конверта – письма от мамы, отца и любимого педагога. Мама умоляла вернуться, отец проклинал.
«Письмо от Пушкина очень расстроило. Единственный человек, по-настоящему хорошо знавший меня, похоже, не мог понять, что со мной произошло. Он писал, что Париж – город упадка и его загнивание вскоре коснется и меня: что, если я останусь в Европе, я не только потеряю танцевальную технику, но и утрачу нравственный облик. Мне надо немедленно вернуться домой, ибо никто в России никогда не поймет моего поступка», – рассказывал Нуреев.
«Когда Пушкин узнал, что Рудик попросил политическое убежище во Франции, ему стало плохо, – вспоминает Тамара Закржевская. – Я была рядом с Александром Ивановичем. Давление у него зашкаливало. Пришлось несколько раз вызывать “скорую”. Через некоторое время после случившегося ему позвонили из компетентных органов, попросили написать своему ученику письмо и отдать сотруднику КГБ, не запечатывая конверт. Указаний, что именно нужно написать в письмах, не давали. Надеялись, что все, кто был близок Рудольфу (а письма должны были написать все эти люди), проявят благоразумие и будут просить его вернуться домой, в Ленинград».
Из интервью артиста:
«Однажды мне позвонила мама. Поначалу я был поражен: откуда мама могла знать, что я в Довиле? Как отыскала мой номер телефона? Потом сообразил: в КГБ знают, где я в настоящее время нахожусь. А значит, пора отсюда уезжать. Мама плакала в трубку и, как и в письме, просила вернуться. Я тогда сказал ей:
– Мама, ты забыла задать мне вопрос.