Юлия Арниева – Терновый венец для риага (страница 7)

Я сделала шаг вперёд, расправляя плечи и сбрасывая с себя личину забитой служанки. В этот миг я стояла перед ним такой, какой была рождена — дочерью риага Фергуса, которую он считал давно мёртвой.

— Предатели долго не живут, — вдруг прозвучал полный ярости голос за моей спиной.

Орм выступил вперёд и одним точным ударом вонзил свой меч Брану в грудь. Тот дёрнулся, захрипел, хватая ртом воздух. Его пальцы царапнули сталь, пытаясь вытащить лезвие, но силы ушли вместе с кровью, хлынувшей тёмным потоком на камзол. Бран тяжело осел обратно в кресло. Голова запрокинулась, глаза остекленели, уставившись в закопчённый потолок.

Тишину разрезал пронзительный визг. Сорша, обезумев от страха, сорвалась с места. Спотыкаясь, путаясь в юбках, она бросилась к выходу. Но в проёме двери её уже поджидала Мойра. Та перехватила беглянку за волосы, рывком опрокинула на колени. Сорша продолжала визжать, закрываясь руками.

— Тихо, — процедила Мойра и с размаху ударила её по лицу. Удар был мощным, и визг оборвался, сменившись жалким всхлипыванием.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием победителей. Выжившие воины Брана были связаны и оттащены к дальней стене, где теперь сидели под охраной. Мои люди стояли над ними, опираясь на окровавленные мечи. Финтан вытирал клинок о чужой плащ, глядя на меня с мрачным ожиданием.

Орм подошёл к креслу мертвеца. Не глядя на тело, он снял с пояса Брана увесистую связку ключей. Вытер меч о край скатерти, с лязгом вогнал его в ножны и повернулся ко мне.

— Башня твоя, — произнёс он, протягивая связку. — Теперь ты — риаг этих земель.

Я приняла ключи. Холодный металл тотчас обжёг ладонь, оттягивая руку тяжестью власти. Я обвела взглядом зал. Мойру, державшую за косу всхлипывающую Соршу. Уну, до белизны в костяшках сжимавшую нож. Мужчин моего туата: грязных, израненных, но свободных.

— Соршу вышвырнуть за ворота, — сказала я ровно. — Пусть идёт, куда хочет. Воинов Брана в сараи под замок. Завтра разберёмся, кто из них участвовал в набеге, а кто нет.

Финтан кивнул и грубо ухватил бывшую фаворитку за локоть. Сорша больше не сопротивлялась и не визжала. Она обмякла, повисла на руках мужчин, глядя в пустоту остекленевшим взглядом куклы, у которой оборвали ниточки. Может, дурман ещё не отпустил её до конца, а может, она просто поняла: за воротами, в ночи, её ждёт только холод и смерть.

Когда тяжёлая дверь за ней захлопнулась, отсекая вой ветра, в зале стало почти тихо. Слышно было лишь, как мои люди поднимают и утаскивают погибших и связанных пленников.

Орм задержался. В его глазах не было ни торжества, ни раскаяния. Только усталость человека, который наконец сбросил тяжёлую ношу.

— Я пойду к ней, — глухо сказал он. Это был не вопрос.

— Иди, — ответила я. — Лекарка осмотрит её утром. Теперь Дейрдре никто не посмеет навредить.

Он резко кивнул и вышел прочь. Когда зал опустел, и последние шаги стихли, я медленно подошла к столу. Перешагнула через лужу вина, в которой отражались догорающие свечи. Разжала пальцы, и связка ключей со звонким стуком упала на столешницу, рядом с кубком мертвеца.

Я устало опустилась в высокое кресло Риага. Снаружи, за крепкими стенами, занимался серый, холодный рассвет. Зима была близко. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула, втягивая воздух, пахнущий гарью и победой. Первая ночь закончилась, а моя битва за жизнь только начиналась.

Глава 8

Не знаю, сколько я просидела в этом кресле. Время в зале застыло, превратившись в густой и липкий кисель. Несколько раз в зал заглядывала Уна, молча кивала мне и исчезала. Близняшки шныряли между столами, убирая разбитую посуду и остатки еды, с опаской на меня поглядывая. Финтан замер у двери истуканом, положив руку на рукоять меча, и, казалось, даже не дышал.

Очнулась я только тогда, когда Мойра тронула меня за плечо.

— Госпожа, — позвала она тихо, с лёгкой тревогой в голосе. — Уже поздно, вам надо отдохнуть.

Я поднялась. Тело казалось чужим, одеревеневшим, словно я сама стала частью этого дубового трона. Не глядя ни на кого, я вышла из зала и отправилась на второй этаж. Ступени скрипели под ногами, пахло сыростью и старым деревом. Коридор наверху был узким, тёмным, с низким потолком.

Первая дверь на лестничной площадке оказалась заперта. Вторая дверь поддалась легко. За ней открылась комната с узким окном, завешенным шерстяным полотнищем. Посреди стояла широкая кровать под потрёпанным балдахином из выцветшей ткани, рядом резной сундук, окованный железом, стол, заваленный кувшинами и тарелками с остатками еды. На полу валялись смятые плащи, сапоги, разбитая чаша.

Но едва я переступила порог, как меня ударило в нос так, что едва не вывернуло наизнанку. Тяжёлый дух перегара, застоявшийся дым, кислая вонь пролитого вина, и что-то ещё, сладковатое и мерзкое, словно там неделю гнило мясо.

Я попятилась, зажимая нос ладонью, дёрнула дверь на себя и заспешила прочь. Третья дверь открылась в маленькую каморку с узким окном и жёсткой лавкой. Но зато воздух здесь был чище, без той удушливой вони, что царила в хозяйских покоях.

Сил хватило лишь на то, чтобы добраться до лавки. Я рухнула на неё, даже не потрудившись стянуть грязное платье, мгновенно проваливаясь в сон. Последнее, что мелькнуло на краю угасающего сознания, был силуэт у двери. Финтан, прислонился плечом к косяку — охранял.

Проснулась я от холода. Он забрался под одежду, впился в рёбра ледяными клыками, заставил съёжиться в комок и прижать колени к груди. Открыв глаза, я долго всматривалась в низкий потолок, по которому расползались серые разводы сырости. Сквозь узкую щель окна-бойницы едва пробивался тусклый свет.

Каждая мышца при попытке шевельнуться отзывалась тупой, ноющей болью. Я медленно села, массируя затёкшую шею, и огляделась — при дневном свете комната оказалась ещё меньше: голые стены, облезлая лавка да припорошенный пылью сундук в углу.

До тошноты хотелось смыться с себя всю грязь. Последние дни я жила, слой за слоем втирая в кожу золу и прогорклый жир, чтобы скрыть лицо, и теперь эта маска казалась частью меня. Волосы свалялись в пахнущий дымом колтун, платье прилипло к телу заскорузлой коркой, а на подоле темнели пятна, о происхождении которых лучше было не вспоминать. Рабов не водили мыться; нас держали в грязи, как скот, и сейчас эта грязь ощущалась тяжелее железных оков.

Хотелось соскрести этот слой, переодеться в чистое, но, увы, прежде нужно было разобраться с пленными. Держать их в сараях было опасно, время всегда на стороне тех, кто затаился в ожидании случая вернуть себе власть.

Я с тихим стоном поднялась, отряхнула подол от налипших соломинок и вышла в коридор. Финтан всё ещё был там. Его голова тяжело клонилась на грудь, но стоило мне сделать шаг, как он вскочил, едва не выронив меч, и уставился на меня покрасневшими от недосыпа глазами.

— Иди поешь и отдохни, — велела я, не терпя возражений.

— Эдин должен сменить меня через час, госпожа, — он упрямо мотнул головой, и в этом жесте было столько мальчишеского упорства, что спорить не хотелось.

Я лишь молча двинулась дальше, и он тут же последовал за мной.

Двор встретил меня пронизывающим ветром и низким серым небом, что висело над башней грязной тряпкой. Пахло снегом, хотя пока падала только ледяная морось, что хлестала по лицу колючими брызгами. Люди сновали между построек. Кто-то тащил вязанки дров, кто-то чинил изгородь, кто-то просто стоял, не зная, чем заняться. Увидев меня, они замирали, кланялись, отводили взгляды. Я шла, не обращая на них внимания, прямиком к сараям.

Орм уже ждал у дверей. Выглядел он так же измождённо, как и все остальные: тёмные круги под глазами, густая щетина, плащ, измазанный грязью и чем-то бурым на рукаве.

— Готов? — спросила я, останавливаясь рядом.

— Готов, — глухо проворчал он и плечом толкнул дверь.

Внутри нас встретил густой дух пота, мочи и застоявшегося страха. Воинов Брана было человек пятнадцать. Связанные, они сидели вдоль стен в липком полумраке; кто-то дремал, бессильно уронив голову на грудь, кто-то смотрел в пустоту остекленевшим взором. При моём появлении несколько человек подняли головы, в их глазах мелькнули надежда, страх и злость, перемешанные в один ядовитый коктейль.

Я остановилась у самого входа, а Орм встал рядом, тяжело опершись плечом о балку.

— Все вы воевали под знамёнами Брана, — начала я, и голос мой прозвучал на удивление ровно. — Кто-то по своей воле, кто-то нет. Я не собираюсь казнить всех подряд.

В ответ тишина. Никто не шевелился, только где-то в углу кто-то хрипло, со свистом втянул воздух.

— Орм, — я едва заметно кивнула ему. — Начинай.

Он нехотя оттолкнулся от балки и неторопливо прошёлся вдоль ряда. Он останавливался у каждого, долго вглядываясь в лица, словно читал их судьбы. Иногда называл имя, иногда просто кивал, а я стояла молча, слушая этот размеренный ритм приговора.

Так продолжалось, пока Орм не прошёл всех. В итоге он выделил семерых прихвостней Брана, что помогли ему свергнуть законного риага и слишком азартно участвовали в набеге на наш туат.

— Эти, — проговорил Орм, глядя на меня исподлобья. — Остальных можно пощадить. Они просто служили, не зная толком, за кого воюют и зачем.

Я медленно перевела взгляд на семерых обречённых. Они молчали, и в этой тишине я вдруг отчётливо почувствовала, как во мне смыкаются две разные жизни. Где-то в глубине я всё ещё оставалась женщиной из двадцать первого века — той, для которой смерть была чем-то далёким и абстрактным, картинкой из вечерних новостей или кадром в кино. Той, чья прошлая жизнь никогда не знала этой вязкой грязи, ледяного холода и обыденного насилия. Но Киара, дочь риага, знала их слишком хорошо. Она помогала принять неизбежное: здесь эти смерти были частью естественного порядка вещей, таким же закономерным событием, как ледостав на реке или восход солнца.