Юлия Арниева – Терновый венец для риага (страница 2)

Мойра опустилась рядом, громыхнув корзиной с капустой. Грузная, широкоплечая, с руками, покрытыми старыми ожогами от очага — она двигалась тяжело, но уверенно, как человек, привыкший к работе с детства. На кухне моего отца она была правой рукой старой кухарки, знала все её секреты и рецепты. Говорят, однажды она выгнала оттуда пьяного воина, запустив ему в голову тяжёлым половником.

— Сына моего на торфяники угнали, — сказала она вдруг, не поднимая головы. — Финтана, ему семнадцать.

Я скосила на неё глаза, но промолчала.

— Там надсмотрщик из местных, не из воинов Брана. Жадный, но трусливый, такого купить можно, если знать, чем.

— Зачем ты мне это говоришь?

Мойра подняла голову и посмотрела на меня в упор, тяжёлым немигающим взглядом. В нём читалось столько всего — надежда, страх, решимость, — что я едва удержалась, чтобы не отвести глаза.

— Потому что я тебя помню, госпожа. Маленькой ещё помню, когда ты на кухню прибегала сладости таскать. И мать твою помню — хорошая была женщина, добрая. За слуг заступалась, когда господин гневался.

Она замолчала, прислушиваясь. Мимо прошла одна из близняшек с охапкой дров — худенькая, с перепуганным лицом, — и мы обе склонились над работой, пока девчонка не скрылась за дверью. Только тогда Мойра продолжила, ещё тише:

— Люди ждут. Ждут и надеются, но боятся. Без тебя ничего не сделают — нужен тот, за кем пойдут.

— Почему я?

— Потому что ты дочь риага. — Она помолчала и добавила: — А ещё потому, что у тебя взгляд... другой.

Дверь кухни распахнулась, впуская холодный воздух и запах дождя, на пороге стояла Сорша.

Я узнала её не сразу. Плащ из тонкой шерсти с меховой опушкой, отороченный по краю чем-то блестящим — бронзой, наверное. Платье синего цвета — не из грубого льна, как у нас, а из мягкой крашеной ткани, какую носят жёны свободных людей. На шее — бронзовая цепочка с подвеской в форме полумесяца, на запястье — широкий браслет с насечкой. За неделю она обросла украшениями, как репей колючками.

Но больше всего изменилась её походка. Она вошла на кухню так, будто владела ею — неторопливо, с ленивой грацией, чуть покачивая бёдрами.

Бриджит выскочила из кладовой и замерла, не зная, как себя вести. Бывшая пленница, а теперь греет хозяйскую постель — кто она теперь? Госпожа?

— Горячего вина с мёдом, — бросила Сорша. — Хозяин нынче не в духе, надо подсластить.

Пока Бриджит суетилась у очага, Сорша прошлась вдоль нас — медленно, разглядывая, как хозяйка разглядывает скотину на рынке. Я видела её краем глаза — прямая спина, высоко поднятая голова, улыбка в уголках губ.

— Надо же, какой зверинец, — протянула она, остановившись у близняшек. Те замерли над горой репы, не смея поднять глаз. — Грязь, вонь... И вы этими руками еду готовите?

Она двинулась дальше. Я опустила голову, почти уткнувшись лицом в котёл. Маска из золы и жира ещё держалась — Уна обновляла её каждое утро, — но волосы за неделю чуть отросли, и под слоем грязи уже проступали черты лица. Если Сорша приглядится, если вспомнит...

Шаги остановились за моей спиной. Я почувствовала запах — розмариновое масло, которым она умащивала волосы. Дорогое и редкое.

— А это кто такая? Ну-ка, повернись.

Я медленно обернулась, держа голову опущенной. Сердце билось ровно — странно ровно, как будто это происходило не со мной.

— Лицо вроде знакомое, — Сорша наклонилась ближе, и её дыхание коснулось моей щеки — тёплое, пахнущее мёдом и вином. — Или нет? Грязная какая, не разберёшь. Больная, что ли?

— Больная, госпожа, — Уна выросла рядом, заслоняя меня собой. — Язвы у неё, не подходите, заразитесь.

Сорша отшатнулась, и её лицо исказила брезгливая гримаса — такая яркая, такая наигранная, что я едва не усмехнулась.

— Тьфу, гадость! — Она обернулась к Бриджит. — Почему её к еде допускают? Хочешь хозяина заразить?

— Она к еде не прикасается, — угрюмо отозвалась кухарка. — Только котлы драит да полы скребёт.

Сорша фыркнула, выхватила из рук Бриджит кувшин с вином и направилась к выходу. У самого порога обернулась:

— Смотри, кухарка. Если хозяин захворает — с тебя первой шкуру спустят.

Дверь за ней захлопнулась. На кухне повисла густая, напряжённая тишина, как перед грозой. Потом Бриджит длинно выругалась и ушла в кладовую, грохнув дверью так, что с балок посыпалась труха.

Я выдохнула и вдруг поняла, что всё это время не дышала.

Глава 3

Сорша объявилась на кухне на следующий день ещё до рассвета, когда мы только начинали растапливать очаг. Ворвалась с такой яростью, что дверь едва не слетела с петель.

— Где кувшин? — голос её звенел, как натянутая струна. — Серебряный, с чеканкой! Вчера на столе стоял, а нынче пропал!

Бриджит обернулась от очага, лицо её было красным от жара углей, на лбу выступили капли пота.

— Какой кувшин, госпожа? Мы тут с серебром не...

Пощёчина прозвучала так звонко, что у меня внутри всё сжалось. Кухарка пошатнулась, прижала ладонь к щеке. Глаза её полыхнули, но она лишь стиснула зубы и опустила голову.

— Не смей мне перечить! — Сорша шагнула ближе, задрав подбородок. На шее у неё поблёскивало что-то новое — ожерелье из янтаря, крупные медовые бусины, какие носят жёны знатных воинов. — Кто-то из вас, грязных тварей, стащил! Думаете, я не знаю, как слуги воруют по углам?

Она принялась метаться по кухне, заглядывая в каждый угол, сдёргивая ветошь с полок, опрокидывая корзины. Лук покатился по полу, рассыпав шелуху. Одна из близняшек присела, чтобы собрать, но Сорша оттолкнула её ногой.

— Стоять! Все стоять и руки показать!

Мы выстроились вдоль стены — восемь женщин с красными, обветренными ладонями. Сорша прошлась вдоль, вглядываясь в каждую, словно искала клеймо вора на лицах. Остановилась возле Уны, схватила за запястье, вывернула руку.

— Эта что, немая? Губу закусила, глаза прячет...

— Она просто боится, госпожа, — вмешалась я тихо, не поднимая головы.

Сорша обернулась ко мне так резко, что полы её плаща взметнулись. Шагнула ближе, и я почуяла запах — не только розмариновое масло, но и что-то ещё, приторное, душное. Духи, которыми она обливалась, чтобы заглушить вонь немытого тела.

— А ты чего рот разеваешь? — она наклонилась, вгляделась в моё лицо. — Язвенная. Тебя вообще к людям подпускать нельзя, а ты тут...

Пальцы её потянулись к моему подбородку — я едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Но тут в дверях возник широкоплечий силуэт.

— Что за гвалт?

Голос прогремел так, что Сорша вздрогнула и выпрямилась. В кухню вошёл мужчина лет сорока, с седой проседью в бороде и шрамом через всю левую щеку — от виска до подбородка, белый, старый, словно кто-то когда-то пытался распороть ему лицо. Орм, оружничий Брана. Я запомнила его в первый же день, он шёл за риагом во дворе, когда нас распределяли.

— Господин Орм, — Сорша мигом сменила тон на вкрадчивый, почти мурлыкающий. — Пропал кувшин хозяйский, серебряный. Думаю, кто-то из этих...

— Кувшин в оружейной, — буркнул Орм, окидывая её тяжёлым взглядом. — Хозяин вчера туда зашёл, налил мне, забыл забрать.

Сорша раскрыла рот, потом захлопнула. Лицо её налилось краской от злости. Развернулась на каблуках и вылетела из кухни, даже не попрощавшись.

Орм постоял, почёсывая бороду, потом криво усмехнулся.

— Бабёнка зарвалась. Думает, раз хозяин её к себе взял, так она тут всем указывать может. — Он сплюнул в угол и добавил тише, будто про себя: — Долго такие не живут.

После того случая Сорша стала появляться на кухне каждый день. Приходила с утра, проверяла припасы в кладовой, отчитывала Бриджит за пересоленный суп или недопечённый хлеб, раздавала пощёчины направо и налево. Служанки из верхних покоев шептались, что она теперь вообразила себя хозяйкой башни — велит переставлять мебель, требует шёлковые подушки, бранится на стражников, если те недостаточно низко кланяются.

— Вчера Морне чуть глаз не выцарапала, — шипела рыжая служанка, присев у очага погреться. — За то, что та корзину с бельём не так поставила. Морна плакала потом полдня, говорит, хозяин раньше никогда не бил, а теперь эта стерва ему нашёптывает.

— А что ей сделают? — спросила темноволосая баба, жуя кусок репы. — Она же в постели хозяйской лежит. Пока он её не выгонит...

— Выгонит, — отрезала рыжая с какой-то злобной уверенностью. — Таких долго не держат. Надоест и выбросит, как тряпку грязную.

Я слушала, перебирая лук. Шелуха хрустела под пальцами, осыпалась на пол мелкими чешуйками. Уна сидела рядом, чистила морковь тупым ножом, водила лезвием медленно, словно боялась порезаться.

— Госпожа, — прошептала она едва слышно. — Если она разозлится сильнее... вдруг донесёт на нас?

— Не донесёт, — ответила я так же тихо. — Она не знает, кто я, а если бы знала, давно бы использовала.

Уна кивнула, но страх в её глазах не погас.

Вечером, когда кухня опустела и мы домывали последние котлы, появилась Мойра. Опустилась рядом на корточки, сделала вид, что вытирает пол, и проговорила, не поднимая головы:

— Завтра на рассвете Дарак повезёт дрова в каменоломни. Один из наших там, Коннла, сын кузнеца. Если передать ему весточку...

— Как? — перебила я. — Дарак кто?

— Конюх, из местных. Жадный, но не злой, можно купить. — Она помолчала, вытирая одно и то же место на полу. — У меня есть медяшка, спрятанная, отдам ему, скажу — пусть Коннле передаст, что дочь риага жива.