Юлия Арниева – Терновый венец для риага (страница 4)
Сорша объявилась на кухне в середине дня, когда мы как раз готовили обед. Губа её ещё не зажила до конца, припухлость спала, но синяк под глазом цвёл пышным жёлто-зелёным пятном. Платье на ней было новое, из тёмно-красной шерсти с вышивкой по подолу, на шее поблёскивало янтарное ожерелье. Но вся эта красота не могла скрыть того, что лицо её осунулось, глаза запали и горели злобным, лихорадочным блеском.
Она вошла так, будто владела не только кухней, но и всем миром. Бриджит замерла над котлом, половник застыл в воздухе. Близняшки прижались друг к другу, как перепуганные зверьки.
— Где та, что в прачечной? — голос Сорши был хриплым, простуженным, но в нём звенела сталь.
— Дейрдре? — неуверенно отозвалась Бриджит. — Она бельё развешивает...
— Позвать её немедленно.
Одна из близняшек кинулась выполнять приказ. Сорша прошлась по кухне, оглядывая нас, словно искала, к кому бы ещё придраться. Я склонилась над котлом, оттирая пригоревшую корку со дна, стараясь слиться со стеной. Уна рядом драила сковороду так усердно, будто от этого зависела её жизнь.
Дейрдре появилась в дверях, запыхавшаяся, с мокрыми руками. Увидела Соршу и побледнела, но вошла, опустив голову.
— Ты украла у меня браслет, — выпалила Сорша без предисловий. — Серебряный, с синими камнями. Вчера ещё был, а сегодня пропал.
Дейрдре подняла голову, и в её глазах мелькнул неподдельный ужас.
— Я не брала, госпожа. Клянусь, я даже в покои не заходила, я только бельё...
— Лжёшь! — Сорша шагнула вперёд, и Дейрдре невольно отступила. — Ты заходила вчера вечером, приносила чистые простыни. Видела браслет на столе, позарилась.
— Нет, я...
Пощёчина прозвучала так громко, что в кухне воцарилась мёртвая тишина. Дейрдре пошатнулась, прижав ладонь к щеке, из глаз её покатились слёзы.
— Воровка, — процедила Сорша сквозь зубы. — Грязная воровка. Думала, стащишь и продашь? Или хозяину подарить хотела, выслужиться?
Она обернулась к Бриджит, вскинув подбородок.
— Пойдём.
Рывок за волосы. Дейрдре не сопротивлялась — только тихо всхлипнула и покорно поплелась следом к выходу. Мы застыли соляными столбами. Бриджит очнулась первой — сплюнула в угол и грязно выругалась.
Через час во двор согнали всех, кто работал в башне. Нас выстроили полукругом возле колодца. Стража стояла вокруг, опершись на копья, лица их были скучными, равнодушными. Для них это было обычным делом, очередным представлением.
Дейрдре привели последней. Руки её связали за спиной, платье сорвали, оставив только рубаху. Волосы растрепались, по лицу текли слёзы и сопли. Её привязали к столбу у колодца, и я увидела, как дрожит всё её тело.
Внутри меня всё сжалось в тугой узел. Я сделала шаг вперёд, сама не понимая, что собираюсь делать. Крикнуть? Броситься между Дейрдре и воином с плетью?
Пальцы Уны впились в мой локоть так больно, что я едва не вскрикнула.
— Не сейчас, — прошипела она мне в ухо, еле слышно. — Госпожа, не время.
Я замерла, стиснув зубы так, что заломило челюсти. Уна не отпускала, держала крепко, и я чувствовала, как дрожат её пальцы. Она права, я ничего не смогу сделать, только выдам себя.
Бран вышел из башни, неторопливый, с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Сорша семенила рядом, что-то быстро говорила, тыкала пальцем в Дейрдре. Риаг слушал, не глядя на неё, потом махнул рукой одному из воинов.
— Двадцать ударов, чтобы другим неповадно было.
Воин кивнул, снял с пояса плеть. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Рядом Мойра стояла, как каменная, только губы её шевелились, будто шептала молитву.
Первый удар заставил Дейрдре вскрикнуть. Второй вырвал из её горла сдавленный стон. К пятому она уже не кричала, только хрипло дышала. К десятому обмякла, повисла на верёвках. Рубаха на спине расползлась лохмотьями, сквозь них проступала яркая кровь.
Я смотрела на Брана. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за экзекуцией с тем же выражением, с каким смотрят на разделку туши. Сорша рядом улыбалась, и в этой улыбке было столько ядовитого торжества, что едкая, горячая ярость полыхнула где-то под рёбрами.
Когда отсчитали двадцатый удар, Дейрдре уже не шевелилась. Её отвязали, и тело безвольно осело на землю. Две служанки подхватили её под руки и поволокли к бараку. Бран развернулся и ушёл обратно в башню, даже не оглянувшись. Сорша задержалась, оглядела нас взглядом, полным презрения и злорадства, потом последовала за ним.
Мы разошлись молча, словно призраки. В бараке Дейрдре положили на живот, на охапку соломы. Мойра принесла воды и чистую тряпку. Я помогала ей промывать раны, стараясь не думать о том, как содрана кожа, как всё это будет гноиться, если не обработать как следует.
— Орма сегодня не было, — прошептала одна из близняшек, опускаясь рядом на корточки. — Утром уехал куда-то с обозом, вернётся только к вечеру. Если бы он был здесь... он бы не позволил такого.
Я промолчала, продолжая обтирать спину. Не позволил? Слова звучали красиво, но жизнь устроена иначе. Не каждый воин пойдёт против своего риага ради пленной девчонки, не каждый рискнёт положением и головой ради...
Громкий стук оборвал мои мысли. Дверь распахнулась так резко, что с петель посыпалась ржавчина. На пороге возник Орм. Грязный, пахнущий лошадиным потом и дорожной пылью, он окинул барак тяжёлым взглядом, нашёл Дейрдре и замер. Лицо его побелело под загаром, будто вся кровь разом отхлынула, челюсти сжались так, что желваки заходили под кожей.
Он шагнул внутрь, опустился на колени рядом с девушкой и смотрел на изуродованную спину долго, не шевелясь. Не кричал, не выругался, даже не вздохнул громче обычного. Только пальцы его медленно, словно сами по себе, сжались в кулаки. Костяшки побелели, ногти впились в ладони.
Затем он вдруг резко поднялся, развернулся и вышел, так ни слова и не сказав.
Мойра очнулась первой, окунула тряпку в таз с водой, отжала. Я последовала её примеру. Продолжили обтирать спину Дейрдре — медленно, осторожно, стараясь не задевать края ран. Девушка лежала неподвижно, только грудь едва заметно вздымалась. Сознание её ушло ещё на десятом ударе, и это было милосердием. Вода в тазу становилась всё краснее, приходилось менять её дважды.
Орм вернулся, когда мы почти закончили. Ворвался так же внезапно, как и ушёл, держа в руках маленькую глиняную баночку, запечатанную воском. Протянул её Мойре, не глядя ни на кого, коротко приказал:
— Присмотрите за ней.
Развернулся и снова исчез за дверью, на этот раз не захлопнув её, а прикрыв почти бережно. Шаги его удалялись по двору, тяжёлые, мерные, будто он с трудом сдерживался, чтобы не бежать.
Мойра с минуту смотрела на баночку, потом осторожно поддела ногтем край воскового колпачка, сорвала печать. Внутри лежала мазь — густая, жёлто-зелёная, от неё тянуло травами и чем-то ещё, горьковатым, смолистым. Я видела такие мази раньше, в доме отца, когда лекарь приходил лечить воинов после стычек с соседними туатами. Их делали для знатных, для тех, кого берегли и ценили, рабам подобное не полагалось.
Мы принялись обрабатывать раны, макая пальцы в мазь, размазывая её по изуродованной спине. Дейрдре дёрнулась, когда снадобье коснулось содранной кожи, всхлипнула сквозь беспамятство, но не очнулась. Я мазала осторожно, боясь причинить лишнюю боль, размазывала тонким слоем, как учила когда-то старая лекарка. И думала об Орме. О том, как он смотрел на избитую девушку — долго, молча, будто запоминал каждую полосу на её спине. О том гневе, что полыхал в его глазах. Таким взглядом смотрят перед тем, как взяться за оружие.
Глава 6
Ночь в бараке казалась густой и липкой, как остывшая смола. Снаружи бесновался ветер, швыряя в стены пригоршни ледяной крупы, но внутри было тихо, пугающе тихо.
Дейрдре больше не стонала. Она провалилась в сон почти мгновенно, едва мы закончили обрабатывать её спину. Сейчас она лежала на животе, уткнувшись лицом в сбитую солому, и дыхание её было таким редким и глубоким, что мне приходилось прислушиваться, чтобы уловить его шум.
Я сидела рядом, вертя в руках глиняную баночку, которую принёс Орм. Мы потратили немало, спина Дейрдре представляла собой сплошное кровавое месиво, и нам пришлось покрыть мазью каждый дюйм содранной кожи. Но баночка, к счастью, была глубокой, пузатой. Внутри ещё плескалось больше половины густой, тёмно-зелёной жижи, маслянисто блестевшей в тусклом свете.
Я поднесла пальцы к носу, собираясь вытереть остатки снадобья о подол, но замерла.
Запах.
Пока мы в спешке мазали раны, я не обращала на него внимания, в носу стоял тяжёлый дух крови. Но теперь, когда адреналин схлынул, аромат раскрылся в полную силу. Сквозь горечь трав пробивалось что-то сладковатое, дурманящее и липкое.
Я снова посмотрела на спящую Дейрдре. Слишком глубокий сон для человека, с которого пару часов назад живьём сдирали кожу. Слишком неподвижное тело. Боль должна была пробиваться даже сквозь дрёму, заставлять её вздрагивать, метаться, но она лежала как мёртвая.
Память тела тотчас услужливо дёрнула меня назад, в другое время.