Юлия Арниева – Сахарная империя. Интересы короны (страница 3)
Я осталась одна.
На столе лежал сверток, который Мэри достала из корзины, развернула полотно и некоторое время просто смотрела на то, что внутри: кусок холодной телятины и ещё тёплая горбушка хлеба, пахнущая патокой и тмином. Бриггс всегда пёк по своему рецепту, и этот запах был настолько из другой, настоящей жизни, что я зажмурилась на секунду, прежде чем начала есть. Ела механически, не чувствуя ни вкуса, ни голода, просто потому что надо было, потом вытерла руки платком и легла на кровать, подтянув накидку и одеяло разом.
Холод не уходил. Он сочился из камня, пропитывал ткань, забирался под кожу. Я лежала, смотрела на серую стену, и прокручивала в голове одно и то же — лица, слова, взгляды, — и чем дольше прокручивала, тем меньше понимала. Это было как ходить по камере: четыре шага туда, четыре обратно, и стены всё те же, и выхода нет. Лицо человека, который меня подставил маячило где-то на краю, почти угадывалось, и каждый раз, когда я думала, что вот — оно, — оно ускользало, оставляя только ощущение, что я смотрю не туда. Потом мысли начали путаться, наплывать одна на другую, терять края, и в какой-то момент я просто перестала думать, потому что больше не было сил.
Ночь наступила без предупреждения: окошко под потолком почернело, огарок дотлел и погас, и темнота заполнила углы, медленно, от краёв к середине. Из глубины тюрьмы тянулись звуки — стоны, чей-то резкий смех совершенно не к месту, и где-то плакала женщина.
К рассвету я превратилась в часть этой камеры — такую же холодную, такую же неподвижную. Снаружи начали просыпаться птицы, и их голоса звучали так неуместно и так живо, что я какое-то время просто лежала и слушала, не двигаясь, не думая, пока в окошке под потолком небо из чёрного не стало серым, потом грязно-белым.
Тогда я с трудом села на кровати, прижавшись спиной к холодной стене и уставилась в противоположную. Но вот среди уже привычного скрежета засовов и голосов вдруг так резко провернулся замок моей двери, что я невольно вздрогнула. Дверь открылась, я взглянула на вошедшего и, не сумев сдержаться, произнесла:
— Вы?
Глава 2
— Леди Сандерс… мы не были представлены. Ричард Форд, магистратат Боу-стрит.
— «Главный магистратат», — мысленно поправила я, разглядывая мужчину. Высокий, крепкого телосложения, с поджарой, сухой силой, что сохраняется у людей подвижных и привычных к работе. Тёмные волосы с заметной проседью, уложенные аккуратно и без излишеств, обрамляли лицо с резкими скулами и светлыми, внимательными глазами, из тех, что запоминают всё и ничего не выдают.
Именно он тогда у парадного входа леди Мельбурн, взял Колина под локоть с такой хваткой, что тот дёрнулся, как от ожога. В тот же вечер я попыталась разузнать о нём у леди Уилкс, но она отвечала скупо и без обычного своего удовольствия от сплетен, что само по себе было красноречивее любых слов. Наклонившись чуть ближе, почти шёпотом, она кратко сообщила: блестящий юрист, правая рука герцога Портленда, у него везде свои люди, и поговаривают, что ни одно письмо в Лондоне не доходит до адресата, не побывав прежде в его руках. Французских шпионов ловит тихо, без огласки, ирландских заговорщиков так же, и никто не знает как, потому что те, кто мог бы рассказать, уже не рассказывают ничего и никому. Речную полицию он создавал вместе с Колкухоуном — тот придумал систему, Форд пробил её через правительство и выбил деньги из купцов Вест-Индии. На этом леди Уилкс замолчала и больше к теме не возвращалась, что само по себе о многом говорило.
Дик добавил то, о чём она предпочла умолчать: все боятся Форда, воры, скупщики, лодочники на Темзе. Его осведомители есть в каждом кабаке у реки, в каждой ночлежке Саутуорка, и никто не знает, кто из соседей на него работает, поэтому молчат.
— Чем обязана, мистер Форд? — спросила я, жестом пригласив его присесть на единственный стул в камере.
Он сел без малейшего колебания, раскрыл портфель с таким же невозмутимым видом, с каким, полагаю, раскрывал его в министерских кабинетах и в куда более мрачных местах, чем это, и не делая пауз, заговорил:
— Леди Сандерс, я счёл необходимым лично уведомить вас о результатах дознания. Обстоятельства кончины виконта более не вызывают сомнений у короны. Официальная версия такова: виконт был пьян, запнулся о кресло и ударился затылком о край стола. Показания врача и осмотр комнаты подтвердил несчастный случай, рана на затылке милорда полностью соответствует углу стола, о который он ударился.
Форд поднял на меня свой тяжёлый, немигающий взгляд, и в этом взгляде я прочла куда больше, чем он только что озвучил.
— Дело закрыто, миледи. Приказ о вашем немедленном освобождении передан смотрителю. Вы свободны.
— А неофициальная версия?
— Она не имеет юридической силы, миледи, а следовательно, никому не интересна, — произнес он с той едва уловимой усмешкой, которая бывает у людей, знающих слишком много грязных тайн этого города.
— Она интересна мне, — я не позволила себе ни тени просительной интонации. — Я имею право знать имя того, чья «удачная идея» едва не отправила меня на виселицу.
Форд молчал. Секунду, другую... Магистратат не торопился. Он взвешивал меня, как взвешивают на бирже сомнительный, но перспективный актив.
— Согласен, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезалась сухая, деловая нота. — Своего врага разумнее знать в лицо. Но боюсь, вы приписываете себе слишком важную роль в этой драме, леди Сандерс. Возможно, вы и не были целью. Просто так... удачно сложилось.
— Удачно? Чья-то «удача» слишком отчетливо пахнет сыростью Ньюгейта, мистер Форд. — Я не сводила с него глаз, пытаясь уловить хоть малейшую тень эмоции на лице высеченном из камня. — И для кого же мой арест стал таким счастливым случаем? Я полагаю, вам это имя не известно?
— Наверное тот, чьим интересам более не отвечало присутствие виконта в этом мире, — сухо ответил он. — И кто счел наличие супруги, затеявшей бракоразводный процесс, весьма своевременным украшением сцены. Согласитесь, миледи, Провидение редко бывает столь щедро на совпадения без посторонней помощи.
Я смотрела на него и думала о том, что главный магистратат Боу-стрит не является лично в камеру Ньюгейта ради того, чтобы сообщить об освобождении подозреваемой. Для этого есть клерки, смотрители и дюжина других людей, которым незазорно передавать подобные новости. За его визитом стояло что-то ещё. Вопрос был только в том, что именно.
— Почему этим делом занялись вы лично? — произнесла я. — Насколько мне известно, семейные драмы редко входят в круг интересов человека, который охотится на шпионов Бонапарта.
— Лорд Гренвиль счел, что мой скромный опыт будет здесь не лишним, — Форд едва заметно сузил глаза. — Теперь я разделяю его убежденность.
Это прозвучало не как комплимент, а как вердикт, поставленный в конце долгого исследования. Я не стала уточнять, к какому выводу он пришел, в Ньюгейте лишние вопросы не приближают к выходу.
— Значит, я могу идти?
— Безусловно. — Форд закрыл портфель и поднялся, возвращая себе привычную осанку государственного мужа. — Советовал бы поспешить, миледи, иначе герцог Кларенс рискует протереть дыры в коврах вашей гостиной.
Я замерла, не успев подняться.
— Его Высочество... в моем доме?
— Он имел любезность нанести мне визит в самый неподходящий ночной час, — в голосе Форда проскользнула тень усмешки. — И весьма громогласно осведомился, отдаю ли я себе отчет в том, с кем имею дело. Полагаю, соседи теперь тоже в курсе наших с ним разногласий… и будьте добры, передайте лорду Бентли, он ожидает вас в экипаже у ворот, что за ним долг в партию в вист.
— Непременно передам, — я поднялась, чувствуя, как затекшие ноги слушаются с трудом. — Благодарю вас, мистер Форд.
— До меня доходили слухи о вашей деятельности, леди Сандерс, — произнес он, и в его тоне появилась новая, почти осязаемая плотность. — Но я не привык доверять лондонскому воображению и полагал, что рассказы о вашем влиянии лишь плод досужих сплетен. Теперь же я нахожу, что действительность куда любопытнее слухов. И она определённо заслуживает более детального изучения.
— Буду рада, нашему дальнейшему общению, — ответила я, подумав, что внимание Ричарда Форда — это сомнительный подарок. Быть под прицелом его интереса, пожалуй, опаснее, чем сидеть под замком. Но, кажется, выбора мне не оставили.
Не спеша и не обращая внимания на замершего у стола магистратата, я сложила одеяло и накидку, хотя было огромное желание оставить все здесь, чтобы ничего мне не напоминало об этом месте. Я направилась к выходу, но когда до двери оставался всего шаг, Форд снова заговорил:
— У вас весьма влиятельные покровители, леди Сандерс... я удивлен.
Я остановилась, но оборачиваться не стала.
— Деловые союзники, мистер Форд, — поправила я и, помедлив секунду, глядя на полоску света из коридора, добавила: — И мне хотелось бы верить, что со временем я смогу называть их друзьями.
За спиной воцарилась тишина. Я почти кожей чувствовала, как главный магистратат Боу-стрит переваривает эту поправку. Партнерство в нашем мире было делом обычным, но дружба... дружба стоила куда дороже.
Я вышла, не дожидаясь ответа.
Матрона ждала в коридоре — та же, молчаливая, с размеренной поступью человека, которому некуда торопиться, потому что работа никуда не денется. Повела обратно тем же путём, мимо дверей, за которыми всё ещё что-то бормотало и скрипело, лязгало и капало, но теперь всё это оставалось позади, и разница оказалась огромной, куда большей, чем я ожидала. В каморке без окна матрона поставила на стол миску, молча достала шпильки, флакончик розовой воды, носовой платок — каждый предмет отдельно, аккуратно, с той же деловитой точностью, с какой забирала. Я вколола шпильки в волосы наспех, флакончик убрала в ридикюль и вышла следом за матроной, которая уже шагала к боковой двери…