Юлия Арниева – Сахарная империя. Интересы короны (страница 2)

Констебль шагнул ко мне и взял под локоть, без церемоний, как берут всех, кто стоит перед этим столом. Я не отдёрнула руку, но это прикосновение обожгло, как обжигает понимание: виконтессы Сандерс в этом здании больше не существует. Есть подозреваемая, которую ведут к выходу.

Мы вышли из зала, под всё тот же шепот, прошли бесчисленными коридорами и вышли через ту же боковую дверь. До Ньюгейта ехать было недолго, и всю дорогу я смотрела в решётчатое окошко кареты, пока мимо плыли улицы — Олд-Бейли, потом поворот, потом ещё один. Лондон за решёткой выглядел точно так же, как всегда: те же вывески, те же прохожие, та же суета людей, у которых есть куда идти и незачем смотреть на закрытые кареты.

Всю дорогу я думала о том, кто-то это спланировал. Человек явился к виконту, назвал моё имя, и виконт его принял, а значит, визит не показался ни лакею, ни самому виконту из ряда вон выходящим. Хейс? Слишком очевидно и слишком неаккуратно. Ярмут? Он не стал бы убирать Колина только за то, что тот устроил сцену в опере. Разве что Колин в своём нынешнем состоянии знал что-то такое, что пьяный язык рано или поздно мог вынести наружу. Что-то, за что Ярмут не пожалел бы никаких денег, лишь бы это осталось похороненным. Мысль была неприятной и очень убедительной.

Карета остановилась, и думать стало некогда.

Ньюгейт я впервые увидела близко — серые стены без украшений, без единого окна на первом этаже, без намёка на то, что за ними есть что-то живое. У ворот толпились зеваки — те же, что ходят на казни и смотрят на пожары, люди, у которых есть время и тяга к чужому несчастью.

Меня провели через боковой вход. Сырость ударила сразу, не тот привычный запах реки и угля, который преследует весь город, а нечто более давнее: плесень, немытые тела и поверх всего этого едкий, химический запах уксуса, которым, судя по всему, здесь пытались перебить вонь чего-то значительно худшего.

В кузнице — длинном помещении с низким потолком, где вдоль стен тянулись ряды скоб и крюков — нас встретил смотритель. Широкоплечий, краснолицый, он скользнул по мне равнодушным взглядом. Рядом кузнец держал наготове железо, и где-то в глубине помещения мерно ухал молот. При виде этого железа у меня по спине прошло что-то острое и очень конкретное.

Смотритель молча протянул руку. Констебль, которому Финч ещё дома вложил монеты в ладонь, наклонился к нему и что-то негромко сказал. Смотритель покосился на кузнеца, убрал руку и кивнул. Кузнец отступил, молот тотчас смолк, а я выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание.

В тот же миг появилась из бокового прохода тюремная матрона. Она взяла меня за руку выше локтя и повела в каморку без окна. Там поставила передо мной миску и сделала короткий жест рукой.

Я не сразу поняла.

— Шпильки, — произнесла она, не объясняя зачем.

Я вынула шпильки из волос и положила в миску. Волосы рассыпались по плечам, и матрона окинула их взглядом, словно проверяя, не спрятано ли что внутри. Потом взялась за крючки на спине моего платья.

— Это тоже обязательно? — произнесла я.

— Обязательно, — ответила она без интонации, не поднимая головы.

В другой жизни я бы не позволила чужим рукам прикасаться к себе вот так без спроса. Здесь же я стояла и смотрела в стену прямо перед собой, пока матрона методично обыскивала каждый шов, каждую складку, каждый потайной карман, видимо искала яд, острые предметы, всё то, чем отчаявшийся человек может навредить себе или другим. Пальцы двигались быстро и привычно, и от этой привычности, от чужих грубых рук было хуже, чем от самого обыска.

— Ридикюль.

Ридикюль перекочевал на стол. Матрона открыла его, перебрала содержимое быстро и деловито: носовой платок в миску, флакончик розовой воды туда же.

— Деньги есть? — буркнула матрона.

— Нет.

Она смерила меня долгим, оценивающим взглядом, затем молча взяла миску и вышла. А меня повели дальше, по коридору, который становился всё уже и темнее по мере того, как мы удалялись от кузницы. Лязг засовов доносился то справа, то слева, иногда совсем близко, иногда из-за нескольких дверей сразу. За одной из них кто-то тихо выл — ровно, без остановки. Матрона шла впереди, не оборачиваясь, и каблуки её туфель отбивали по каменному полу короткий ритм. Но вот матрона остановилась у двери в конце коридора, достала ключ и отперла замок.

Камера на платной стороне оказалась маленькой комнатой с кроватью, столом, стулом и единственным окошком — узкой щелью под самым потолком, сквозь которую внутрь попадало не столько света, сколько звуков с улицы. Огарок свечи в жестяном подсвечнике, рядом на столе лежали ещё две. Кровать с тюфяком, набитым соломой, давно слежавшейся и потерявшей форму. По меркам Ньюгейта — отдельные апартаменты. По меркам всего остального — клетка.

Тяжелая дверь захлопнулась, и засов вошел в паз с таким визгливым скрежетом, что я невольно поморщилась.

Я опустилась на кровать и некоторое время просто сидела, глядя на стену напротив. Серый камень, крупная кладка, в одном месте чья-то рука нацарапала что-то неразборчивое — кто-то тоже сидел здесь и тоже смотрел на эту стену, и ему, судя по всему, тоже было нечем заняться, кроме как оставить след. Холод поднимался снизу, от пола, и от стен — несмотря на то, что снаружи стоял июнь, — и это был не тот холод, который можно было победить, задвинув шторы или подбросив дров в камин. Это был холод камня, которому всё равно, какой месяц на дворе.

Снаружи приглушённо, но непрерывно гудело. Иногда прорывался чей-то крик, неразборчивый, непонятно чей, непонятно о чём. Потом тишина, и снова лязг засовов где-то в глубине тюрьмы, мерный, через равные промежутки, как будто кто-то там, в темноте, специально отсчитывал время чужих несчастий. Где-то капала не переставая вода, точно напоминая о себе каждую секунду.

Встала и прошлась от стены до стены. Четыре шага туда, четыре обратно. Потом снова. Это не помогало, но стоять на месте было хуже. Однажды я просыпалась в полной растерянности, не понимая, где нахожусь и что делать дальше. Это чувство беспомощности злило, сейчас оно вернулось, приводя меня в ещё большую ярость.

Я снова села на кровать, бездумно глядя перед собой. Свеча горела, мучительно медленно становясь короче, тень от неё на стене выросла и стала похожа на что-то неприятное, и я перестала на неё смотреть.

Когда от свечи остался огарок, замок снова провернулся, дверь распахнулась и на пороге появилась Мэри.

Сердце дёрнулось — глупо, по-детски, как будто её появление могло что-то изменить, как будто за ней шли Финч с документами и констебль с извинениями, и сейчас всё это окажется страшным недоразумением и можно будет поехать домой. Но Мэри вошла одна, держа корзину обеими руками, и лицо её было таким: ошеломлённым, виноватым и полным такого беспомощного сочувствия, что я поняла сразу — никакого Финча с документами нет, и недоразумения никакого нет, и ехать домой сегодня не придётся. Я натянула улыбку, не очень убедительную, но достаточную, чтобы она не расплакалась прямо здесь.

Потом что-то в ней собралось, выпрямилось, и она шагнула к столу, поставила корзину и начала выкладывать — одеяло, накидку и завёрнутое в чистое полотно что-то тёплое, из-под которого немедленно потянуло запахом кухни Бриггса, и от этого запаха, такого домашнего и такого неуместного здесь, у меня на секунду сжало горло.

— Миледи… мистер Финч, — глухим голосом заговорила Мэри, разворачивая накидку и встряхивая её, словно это было самое обычное дело на свете, — как только вас увезли, отправился к лорду Бентли. Он дал мне денег, чтобы я могла заплатить… чтобы меня к вам пустили...

— Сколько взяли?

— Золотую гинею, — выдохнула она, бережно расправляя накидку у меня на плечах. — Миссис Грант собрала. Сказала, камни всегда холодные, даже летом.

— Она права. — Я плотнее запахнулась, чувствуя, как тепло дома спорит с ледяным дыханием камеры. — Гинея за пять минут свидания… Дорого же я обхожусь этому заведению… как все?

Мэри рассказывала про Джейн, которая плакала, пока миссис Грант не велела ей немедленно прекратить и заняться делом, про Дика, который ничего не сказал, просто взял шляпу и куда-то ушёл. А я слушала, и за этими словами чувствовала что-то большее: что там, на Кинг-стрит, всё продолжается, что дом не замер, что люди, которым я доверяла, делают то, что нужно, не ожидая, пока им скажут. Это было важнее, чем она, наверное, понимала.

— Я могу остаться, — произнесла она, подавшись вперед. — Мне сказали, что здесь с миледи могут находиться горничные, и если доплатить, то можно. Я очень хотела бы...

— Нет, ты нужна мне там. Скажи Дику, чтобы поговорил с лакеем с Керзон-стрит. Тот, что видел человека, явившегося к виконту. Пусть найдёт его раньше, чем это сделают другие. Запомнила?

— Лакей с Керзон-стрит, — повторила она сразу, без запинки. — Тот, что видел человека.

— Именно. И ещё завтра утром зайди к Финчу на Найтрайдер-стрит, скажи ему, что мне нужны бумага и перо. Здесь их нет, а писать придётся.

— Принесу сама, если позволят.

— Хорошо. — Я помолчала. — Иди, Мэри.

Она кивнула, взяла пустую корзину, и уже у двери всего на секунду обернулась, и я увидела в её лице то, что она так тщательно прятала всё это время: страх. Потом она постучала в дверь, матрона отперла снаружи, Мэри вышла, и лязг засова прозвучал точно так же, как в первый раз, пронзительно и окончательно.