Юлия Амусина – Наедине (страница 75)

— Черт, — опираюсь ладонью о внешнюю стену особняка, подстегивая себя соображать здраво и по возможности быстро.

— Я не знаю, что делать. Мы всего лишь пытались уберечь ее от падения… Да, мы были готовы пойти на крайние меры, любые методы казались нам призрачным шансом, поэтому мы испробовали все, что только можно, но ничего не помогало! Пока нам не предложили пойти ей навстречу и дать нашей девочке то, чего она хочет — свободу. Я не хотела этого делать, боялась потерять ее навсегда, но Толя убедил, что в нашем положении выбирать не приходится, и это может сработать. Так оно и вышло… Сима не должна была узнать… В этом весь смысл — заставить ее поверить в жизнь, взять судьбу в свои руки, почувствовать свою власть над ней и вернуться обратно, снова стать прежней. Мы просто хотели вернуть нашу дочь, неужели это так ужасно?!

— Помолчите, — оборачиваюсь к актрисе, чьи оправдания мешают мне сосредоточиться, но она не слушает:

— Я так боюсь за нее…

— Вы приставили к ней целый полк охраны, — выделяю голосом каждое слово, безуспешно маскируя нарастающую тревогу. — Беспокоиться не о чем, вы будете в курсе каждого ее шага.

— Нет, — перебивает Алина Сергеевна, вжимая голову в плечи. — Они подчиняются Толе, а я… Я еще ничего ему не говорила. Сима хочет уйти, на сей раз я не стану ей препятствовать. Пусть она уйдет, а я дам ей столько времени, сколько понадобится. Да все, что угодно… Пусть ей никто не мешает…

— Вы в своем уме?! — не выдержав, грубо встряхиваю женщину за подрагивающие плечи, но, заметив повысившийся ко мне интерес охраны, ослабляю хватку. — Как вы могли ее отпустить?

— Я не хочу, чтобы она что-то с собой сделала! — кричит актриса мне в лицо, обеими ладонями отталкиваясь от моей груди, и едва не летит спиной мимо распахнутой двери. На автомате придерживаю ее за плечо.

— Нет, этого не случится.

Вытаскиваю телефон и уже машинально набираю все еще недоступный номер. Глупые, отчаянные потуги развеять нестерпимое бездействие, но я больше ничего не могу сделать. Я понятия не имею, где нужно ее искать! Остается слабая надежда на то, что она побродит по городу и вернется в мою квартиру, но верится в такое с трудом. Не обращая внимания на присутствие Алины Сергеевны, которая, впрочем, не слишком интересуется моими действиями, набираю сестру и наконец-то слышу длинные гудки вместо обрывистых. Катя не сразу берет трубку, но когда ее голос раздается из динамика, я первым делом прошу сестру съездить ко мне и побыть там какое-то время до моего возвращения. Вряд ли все это имеет смысл, но вдруг?..

Закончив звонок, оборачиваюсь к актрисе, судорожно прижимающей заломленные ладони к груди:

— Где сейчас Юра?

— Его здесь нет, он… уехал.

— Куда?

— Обратно, к Толе. Он заезжал сюда по заданию мужа. Рассказал мне, что случайно столкнулся с Серафимой в доме, я пошла искать дочь, а он уехал и пока не возвращался.

Прекрасно. Насколько велики шансы на то, что в фантазиях моей сестры может быть смысл?

— Вы хорошо его знаете?

— Юру? — Алине Сергеевне сложно перестроиться под мои вопросы, я это вижу, но мне больше не остается ничего, кроме как ждать и пытаться выудить из актрисы хоть какую-то значимую информацию.

— Давно он на вас работает?

— Да, уже… несколько лет, — она тихо всхлипывает, опуская длинные ненакрашенные ресницы. — Толя ему доверяет.

— А вы?

— Я… не знаю, — она трясет головой. — При чем тут вообще этот Юра? Боже, где сейчас моя девочка… — актриса резко подается вперед и цепляется пальцами за мою руку, с надеждой заглядывая мне в глаза: — Прошу вас, верните мне ее. Сделайте что-нибудь, Миш, вы ведь можете, правда? — не отвечая, пытаюсь высвободиться, но она упорно цепляется за меня снова и снова. — А вдруг она больше никогда со мной не заговорит? Я этого не выдержу…

— Нужно ее найти, — говорю скорее сам себе, чем полувменяемой от переживаний женщине. — Возвращайтесь в дом, Алина Сергеевна. И позвоните мужу, — добавляю, подумав, что это будет не лишним.

Спускаюсь вниз по ступенькам и иду обратно к машине, никто из присутствующих не препятствует моему передвижению по территории. Загрузившись в салон, поворачиваю ключ, но какое-то время тупо сижу, не двигаясь, понятия не имея, куда должен ехать, какими путями сворачивать, чтобы отыскать Серафиму прежде, чем она успеет сделать какую-нибудь глупость. Набираю ее номер, слушаю в ответ короткие гудки, сводящие с ума монотонностью, сбрасываю и набираю снова. Какого черта меня понесло в эту больницу? Я не должен был оставлять Фиму, о чем прекрасно знал и ей же говорил накануне, но думал, ее родители могут присмотреть за ней не хуже меня. Рассчитывал, что им хватит соображений как следует скрыть не предназначавшуюся для нее информацию, не травмируя свою дочь еще сильнее. Но нет. Случилось то, что случилось, и это наша общая ошибка — моя тоже, раз уж я умудрился вляпаться в их сомнительные аферы, зная все, но позволяя им водить Фиму за нос под прикрытием благих намерений. Все мы хотели лучшего для нее, не задумываясь, что даже высшая цель не дает права распоряжаться чужой жизнью по своему усмотрению. Честно говоря, даже на это мне было плевать, я не соотносил себя с ними и их тайнами. Я был с ней. Пока Фима принимала все их скрытые манипуляции за чистую монету, двигалась ложными путями, пыталась заново отстроить свою жизнь в новых условиях, я вписывался в ее картину, был нужен ей, чем все-таки пользовался, не имея сил прервать нашу хрупкую связь даже ей во благо.

Если в итоге я ее потеряю, это будет моя вина. И их. Бросаю в сторону особняка неприязненный взгляд, и, буркнув себе под нос:

— Хренова актриса, — срываюсь с места.

Извилистая дорога впереди капота моего автомобиля абсолютно пустынна. Перезванивает Катька. Активировав громкую связь, бросаю телефон на панель и наскоро обрисовываю сестре нехитрую суть ее задачи. У меня нет никакого плана действий, я движусь вперед, говорю с Катькой, сбрасываю и ставлю автодозвон, а потом просто обнаруживаю себя возле подъезда Серафиминой пятиэтажки. Бросив машину внизу, забираю с панели телефон и бегу к двери. По памяти ввожу нехитрый код домофона. Подъем на пятый этаж дается мне легче обычного, я даже не замечаю, как ступеньки заканчиваются, а передо мной вырастает несокрушимая дверь в квартиру Фимы. Приблизившись, заношу было руку, чтобы постучать, но это ни к чему, так как дверь оказывается незапертой. Вот что мне откровенно не нравится. Не медлю на пороге, врываюсь внутрь, кажется, даже не захлопнув ее за собой. В ноздри тотчас ударяет приторный сладковатый запах, по которому я безошибочно определяю недавнего гостя этой унылой квартиры. Продвигаюсь вперед, заглядывая во все имеющиеся двери; громко зову Серафиму по имени, не надеясь услышать ответ. Если б она была здесь, первым делом позаботилась бы о своих драгоценных замках.

По мере моего приближения к комнате запах усиливается, становясь резче, щедро пропитывая собой весь воздух. Толкаю дверь и сразу определяю его источник — огромную корзину кроваво-красных свежих роз, словно напоказ выставленную посреди помещения. Хотя почему «словно»?Ублюдок усиленно привлекает к себе внимание, демонстрируя всем, что имеет беспрепятственный доступ к этой квартире, может приходить сюда и покидать ее незамеченным в любое удобное для себя время. Он оставляет подарки. Неумолимо просачивается в новую жизнь Серафимы, становясь ее неизменной величиной. Свободно передвигается по ее квартире, невзирая на многочисленные замки; перебирает ее личные вещи и наверняка свято верит в то, что сама она принадлежит ему. Он отрицает реальность, принимает на веру лишь собственные больные фантазии, заходит так далеко, что переходит все мыслимые границы. С каждым минувшим днем его становится все больше. Он невидим, но осязаем; он везде, черт бы его побрал!

— Ублюдок, — рычу в бессилии, всаживая кулак в стену рядом.

Широким шагом преодолев расстояние до окна, распахиваю настежь створку, открываю балконную дверь, желая разбавить застоявшийся цветочный аромат свежим воздухом с улицы. Оборачиваюсь к корзине и только теперь замечаю игрушечного клоуна, размалеванного уродца, восседающего на мягкой диванной подушке. Точно такого же показывали Юра с Анатолием Семеновичем, проверяя меня на причастность к личности Лицедея. Забыв о злополучной корзине, хватаю клоуна, верчу дрянную игрушку между ладоней, рассматривая со всех сторон, но не обнаруживаю в ней никаких подсказок к тому, зачем кому-то вообще понадобилось ее здесь оставлять. Просто игрушка, по виду точная копия той, что находится в бывшей комнате Серафимы, а может, сам оригинал — черт его разберет.

С игрушкой в руках сажусь на диван, запрокидываю назад голову и просто вслушиваюсь в устойчивую тишину этого потревоженного безликого помещения, пока ее не прорезает звонок моего телефона. Почти наверняка зная, что это сестрица, все же лезу на аппаратом, но на экране высвечивается другое имя, и я, отшвырнув игрушку куда-то в сторону благоухающей корзины, немедленно подношу телефон к уху:

— Фима! — крепко сжимаю пальцы вокруг корпуса телефона, боясь, что она передумает и бросит трубку. — В чем дело, Фим, где ты?

— Неважно, — далеко не сразу доносится ее голос.