Юлия Амусина – Наедине (страница 63)

— Мне нужно пройтись.

— Не убедила, — сообразив, что куртку ей я не отдам, Серафима пытается пробраться к двери мимо меня, но я вырастаю у нее на пути внушительным препятствием, которое на сей раз не возьмет даже нож.

— Да кем ты себя возомнил? — она возмущенно пихает меня кулаком в грудь, давно уже нечувствительную к таким пустяковым толчкам. — В конце концов, ты мне никто!

— Зато ты для меня — слишком многое, — говорю многозначительно, но эта ненормальная девчонка опять переворачивает мои слова на иной лад, бледнеет настолько, что ее кожа становится почти прозрачной, и уточняет невнятно:

— Насколько — слишком?

— Настолько, что… — и тут до меня доходит. В ярый контраст ее белому личику мое наверняка становится багрово-красным от резкого приступа ярости. — Черт, опять ты за свое?! Я не Лицедей. У меня нет желтой справки, да и ножами я никогда не увлекался. Так что уймись, наконец, Фима! Просто уймись, или…

— Или что? — она вскидывает голову.

— Или я привяжу тебя к кровати, и ты у меня с места больше не сдвинешься!

— Зачем?.. Чтобы лишить меня возможности сопротивляться? — не знаю, нарочно или случайно она продолжает с остервенением жать на ту же педаль, будто бы поставив перед собой задачу исчерпать запас моей прочности до самой последней капли и посмотреть, что будет, когда от меня больше ничего не останется.

— По-моему, мы уже миновали ту стадию, когда ты еще могла мне сопротивляться, — ухмыляюсь, показательно забрасывая ее куртку на шкаф и пряча ключи от двери в карман тренировочных штанов. Серафима смеряет меня уничижающим взглядом, трясущейся ладонью нашаривает в кармане полупустую пачку сигарет, разворачивается и идет обратно в комнату, откуда спустя полминуты вновь раздается прежний адский шум.

Дождавшись, пока звуки из спальни затихнут, и она, успокоившись, наконец-то уснет, я бесшумно захожу в комнату. Дважды зову ее по имени, но Серафима не отзывается. Помедлив, устраиваюсь рядом с ней. Она не притворяется, в самом деле спит, уютно прижавшись щекой к мягкой подушке. Развернувшись к ней лицом к лицу, я какое-то время таращусь на нее, не в силах даже слегка отвести от нее взгляда. В жизни не видел никого и ничего красивее. Она затмевает собой все, что я мог бы ей противопоставить в порыве случайного вдохновения. Я могу провести целую ночь в подобном положении, и наутро напоминать негнущуюся сонную развалину, чувствуя себя разбитым и без спаррингов с Медведем, но это уже не имеет никакого значения. Неважно, что будет днем, вдали от этой квартиры и этой девушки. Важно лишь то, что я буду делать, если она и в самом деле отсюда уйдет.

Но этого не случится.

Подбив себе под спину вторую подушку, откидываюсь назад и с тихим вздохом закрываю глаза.

— Я не знаю, что за хрень со мной происходит, — признаюсь ей, спящей, зная наверняка, что она ничего не услышит. — Но я никуда тебя не отпущу. Никогда.

Глава 27. ЛИЦЕМЕРКА

Серафима

Всего одно слово дает моим мыслям дополнительный стимул вернуться в прежнее русло.

Мишка теряет осторожность, пребывая в уверенности, будто недавняя короткая истерика вырубила меня, напрочь лишив способности его слышать. Общаясь со мной изо дня в день, он как-то все время забывает о том, что имеет дело не просто со склонной к эскапизму сумасшедшей, а с дочерью актрисы, пусть даже перенявшей лишь малую толику генов своей талантливой матери. Тем не менее, детские годы я провела в окружении многоликих актеров, способных воплотить в жизнь любой предложенный им образ. В мгновение ока дружелюбная тетя Люба, в чьих карманах никогда не заканчивались шоколадные конфеты, превращалась в коварную седовласую Ведьму, а слегка надменный красавец Антон, к которому я относилась с опаской — в добродушного простачка Ваню, обладателя огненной копны волос под синеватой кепкой. С непередаваемой естественностью эти люди меняли одну личину на другую, самым вероломным образом поражая мое неокрепшее воображение дивными метаморфозами. В моем представлении это было самым настоящим чудом.

Пропитываясь особой неповторимой эстетикой театра, с горделивой восторженностью наблюдая за искусной игрой всех этих невероятных людей, я невольно пыталась подражать им в любой малости. Впрочем, я всегда была безнадежна. Как бы ни старалась, тайком проникая в опустевшую гримерку к богатым залежам яркой косметики, где воображать себя актрисой становилось не в пример проще, для всей актерской труппы я все равно оставалась маленькой забавной глупышкой с размалеванной красками мордочкой. Родители поэтапно отдавали меня в несколько театральных кружков, но ни в одном из них мне не удалось обратить на себя внимание прирожденным талантом, который все прямо-таки жаждали у меня обнаружить. Мама долго не могла примириться с тем, что у ее любимой «Принцессы» не будет достойной смены в будущем, когда сама она уже не сможет исполнять эту роль.

И хотя я сразу зарекомендовала себя бракованным материалом, а придуманные кем-то сказки перестали интересовать меня раньше положенного, некоторые мамины уроки мне все-таки пригодились.

С раннего детства я по умолчанию лгу, говоря людям то, что они хотят услышать. Ложь по шаблону вошла у меня в привычку настолько, что ее уже не искоренить простым желанием вернуться на путь истины. Освоить искусство лицемерия, подгоняя себя под уже придуманные кем-то рамки, оказалось куда проще, чем корпеть над прокачкой навыков желанного, но непостижимого для меня актерского мастерства. Володя хотел видеть во мне веселую беззаботную девушку, с которой можно завалиться в модный ночной клуб и отрываться до самого утра — я без особых усилий поддерживала для него этот придуманный им же образ, самой себе затрудняясь ответить, зачем вообще мне это нужно. Родители вели себя со мной, как с неразумной и нестабильной в поведении девицей — они получали ее на выходе. Это было удобно и мне в том числе, особенно после злополучного выпускного, когда я едва ли не впервые попыталась рассказать им правду. Но им легче верилось в ложь. Записав дочь в неуравновешенные и асоциальные личности, родители больше не изводили меня бесконечными вопросами о подробностях таинственного похищения, предоставив эту миссию более сведущим в таких делах психиатрам. Которые, в свою очередь, получали в ответ на свои меняющиеся методики такие потоки нефильтрованного бреда с моей стороны, что только связи отца смогли уберечь меня от пожизненного заключения в какое-нибудь соответствующее заведение с толстыми мрачными стенами, скрывающими за собой толпы таких же чокнутых психов, не поддающихся никакому лечению.

Быть может, подсознательно я стремлюсь именно к этому?..

Сквозь полуприкрытые ресницы смотрю на спящего Мишку, мысленно соотнося его с размытым образом, сохранившимся в моей памяти после встречи с Лицедеем. Трудно поверить, что именно Миха может оказаться возникшим из ниоткуда человеком, оставившим после себя кровавый след и стойкое ощущение незримого присутствия в каждой из секунд моего мнимого одиночества. Все воспоминания о непродолжительном времени, проведенном наедине с Лицедеем, почти напрочь убиты какой-то неизвестной дрянью, отравлявшей мой слабый организм несоразмерными дозами. Тем не менее, память моя не настолько безнадежна, как я пыталась убедить всех любопытствующих, и кое-какие отголоски тех страшных событий до сих пор иногда поднимают меня в липком ужасе посреди белого дня, давным-давно заменившего мне темную ночь. Я не делюсь ими ни с кем; даже с самой собой не могу быть до конца откровенной. Каждое размытое воспоминание неминуемо возвращает меня к прошлому, от образов которого по коже снова и снова бегут раздражающие мурашки, знаменующие конец очередного периода «затишья» в моей жизни, волей Лицедея стремительно разделившейся на две части.

«Я заставлю тебя полюбить себя» — вот что сказал он мне, прежде чем случайные люди обнаружили мое распластанное по скамейке тело в безлюдном парке на окраине города. О пребывании в логове Лицедея у меня остались самые расплывчатые воспоминания, которые вполне можно было бы списать на бред новоявленной жертвы, если бы… Если бы у истории не получилось скорого продолжения, опять-таки при непосредственном содействии безликого человека в маске. Он появился вновь, когда казалось, что самые страшные в своей неизвестности эпизоды моей сломанной жизни уже позади. Не знаю, как у него получилось никем не замеченным проникнуть в больницу, куда меня поместили, и уж тем более не могу даже предположить, как ему удалось покинуть ее вместе с моим бесчувственным телом на руках. Все заинтересованные до сих пор думают, будто я, испугавшись незнакомой обстановки в первые секунды после пробуждения, совсем потеряла голову и сбежала оттуда самостоятельно. Удобная версия, чтобы оправдать халатность тех, кто должен был присматривать за мной круглыми сутками, но не справился со своей задачей.

И хотя в себя я вновь пришла в помещении с белыми стенами, это была уже совсем другая клиника…

Прошлое

В первые секунды после возвращения в реальность мне кажется, будто я, заключенная в кокон резкой боли, все еще нахожусь где-то между двумя параллельными плоскостями. Перед глазами начинают мелькать яркие красно-синие пятна, которые далеко не сразу трансформируются в игрушечного клоуна, сидящего на моем животе поверх стерильно белого больничного пододеяльника. Несмотря на прыгающий фокус и общее дурное самочувствие, я сразу же узнаю свою любимую игрушку, при виде которой участившийся было пульс замедляется, вновь начиная биться в прежнем ритме. Клоуна могла принести сюда только мама, и пусть я не вижу, не чувствую ее поблизости, она должна находиться где-то тут.