Юлия Амусина – Наедине (страница 10)

Небрежно опустив визитку в карман, обещаю сухо:

— Подумаю.

Он смотрит все с тем же сомнением.

— Ну… ладно. Давай, в общем… Удачи.

— И тебе.

Миха кивает, разворачивается и тянет на себя дверь, ведущую из подсобных помещений в основной зал. Я машинально делаю шаг за ним следом и резко останавливаюсь, словно напоровшись на невидимое препятствие перед собой. Рука нащупывает полученную визитную карточку, я тяну ее из кармана ближе к глазам и читаю реквизиты спортивного клуба с говорящим названием «Олимп». Подумываю о том, чтобы бросить ее следом за испорченной Михиной водолазкой, но все-таки убираю обратно в карман.

Поколебавшись, опускаюсь на корточках рядом с мусорным ведром и достаю оттуда испорченную вещь.

Никогда не знаешь…

Глава 5. РАЗБИТЫЕ ОЖИДАНИЯ

Серафима

Я сижу, скрестив ноги, прямо на полу между комнатой и балконом, изредка покачивая ладонью распахнутую настежь дверь. Смолю уже вторую по счету сигарету, сбрасывая пепел в жестяную банку перед собой. По щекам вновь и вновь текут слезы. Я небрежно смахиваю их тыльной стороной ладони и рассуждаю о том, что вообще происходит в моей ненормальной жизни и почему, несмотря на отсутствие хоть какого-то смысла, я продолжаю тянуть все это и дальше.

Привычка? Нежелание что-то менять?

Прогрессирующее сумасшествие, как вариант.

Из комнаты доносится характерное попискивание мобильного. Я сжимаю тлеющую сигарету между большим и указательным пальцами, смахиваю кривую мокрую дорожку со щеки, выпрямляюсь и бреду на звук, почти не сомневаясь, что это очередное СМС от оператора с напоминанием о скудном состоянии моего счета. Больше некому строчить мне сообщения в начале шестого утра.

Однако я ошибаюсь. Входящая СМС-ка от Никиты. «Спокойной ночи», передает мне приятель, с которым мы расстались чуть больше получаса назад. Обычно он не пишет мне сообщений, но сегодняшним ранним утром я, похоже, выглядела куда паршивее обычного, раз даже Никита проникся.

Сжимаю окурок между зубов и быстро набираю ответ.

«Спокойной ночи. Я в порядке»

Боже, как я ненавижу эту фразу!

Я в порядке… порядке… В порядке я! У меня все хорошо.

Вот только желание удавиться с каждым днем становится все настойчивее, а подчас вовсе норовит сорвать допустимую планку и перейти в разряд навязчивых идей.

Впрочем, плавали, знаем.

Сжав телефон в ладони, я возвращаюсь на прежнее место, прикуриваю еще одну сигарету и зябко потираю друг о друга ступни в теплых пушистых носках. Осенью всегда светлеет позже, оттого приходится ждать, пока мрак на улице не рассеется, обнажив верхушки соседних многоэтажек. Только после этого можно идти стелить постель, а потом ворочаться с боку на бок в тщетной надежде уснуть. Не потому, что усталость скашивает с ног, просто так надо. Человек должен спать, пусть даже несколько часов в сутки.

У меня на это имеется целый день. Есть среди моих заморочек еще один отличительный пунктик; я никогда не сплю в темноте, для меня это непозволительная роскошь. Хотя тем демонам, которые только и ждут, когда мое сознание на время покинет расслабленное тело, плевать на время суток. Они достанут меня вне зависимости от того, темно вокруг или уже не очень. Я точно это знаю. Но все равно покорно жду первых лучей солнца, втайне надеясь, что на этот раз все будет по-другому.

Вот еще одна причина, почему работа в «Клубе почитателей тлена» подходит мне просто идеально. Днем я сплю, ночью работаю. Предельно простой график, позволяющий убежать от множества мелких бытовых проблем.

Город понемногу выплывает из ночной спячки, над плоскими крышами домов прорезаются первые солнечные лучи, но я не тороплюсь отправляться в кровать. Я вновь мысленно возвращаюсь к событиям минувшей ночи и судорожно выдыхаю отравленный никотином дым в утренний воздух. Лишний раз напоминаю себе о том, что дальше так продолжаться не может. Раньше я была опасна для себя самой, теперь становлюсь опасной для других, посторонних людей. Это, черт возьми, препаршиво. Мне повезло, что Михаил почему-то не стал предавать огласке мою ужасную, непростительную ошибку, которая в конечном итоге могла стоить ему слишком дорого. Любой другой на его месте не спустил бы мне это с рук, затеял бы бесконечную канитель с докторами и полицией, обязательно поднял на уши весь наш уединенный клуб, призывая на свою сторону все новых и новых свидетелей… Я в ужасе жмурюсь, стоит мне только представить подобную картину. Шокированный взгляд Никиты, взбудораженный, ничего не понимающий спросонья Стевич… И я во всей своей красе, вооруженная окровавленным ножом, с безумным вращающимся взглядом. Оживший плакат из какого-нибудь второсортного медицинского триллера на тему психбольниц и скрывающихся в их стенах опасных психов…

Господи!

Я могла убить этого парня. Или серьезно ранить. Я ведь почти ничего не соображала, и если бы он не сумел меня скрутить…

Вновь передо мной возникает его внимательное, сосредоточенное лицо. Миха… К глазам неминуемо подступают слезы, с которыми я уже не борюсь. Почти наощупь обнаруживаю пепельницу, куда отправляю остаток сигареты, соскребаю свое тело с пола и проверяю, чтобы балконная дверь была надежно заперта изнутри. С головой зарываюсь в теплое одеяло, но стоит мне прикрыть веки, как на меня с новой силой наваливаются свежие воспоминания и мелькающие красным цветом образы. Я беспокойно ворочаюсь с боку на бок в тщетной надежде их отогнать. Считаю овец. Мысленно просчитываю от одного до ста на английском языке, то и дело путая «тридцать» и «сорок». Переворачиваюсь на спину и какое-то время бездумно таращусь в потолок, не находя там ровным счетом ничего интересного.

Fifty eight… nine…[4]

Внезапно белые плиты на моих глазах разъедает противным красноватым свечением, и вместо безликого потолка я вновь вижу тесную подсобку в клубе, себя саму с перекошенным панической гримасой лицом, и Михаила, у ног которого валяется окровавленный нож.

Из продольного разреза на руке парня непрерывно хлещет кровь, собираясь в вязкую лужицу на холодном полу.

Тусклый звук разбивающихся о плитку капель завораживает.

Я медленно веду глазами по замершей в одном положении мужской фигуре.

«Тебе нужна помощь» — на выдохе говорит Миха, едва морщась от боли в пульсирующем предплечье. Я испуганно дергаю своей рукой, не понимая, каким образом его боль передается моему телу.

«Сима, пожалуйста!.. Тебе нужна помощь», — резко перекрывает его низкий голос измученный мамин выкрик. Я ощутимо вздрагиваю, но не успеваю ничего сообразить, потому что слышу все новые звуки, яркими вспышками проявляющиеся из глубин растревоженной памяти. Вот оно, начинается… Я изо всех сил жмурю глаза и плавно сползаю на пол, выставив перед собой ладони в оборонительном жесте. Как будто это может мне помочь.

«Оставь ее в покое. Ты же сама видишь, она больше ничего не решает», — суровый папин приговор. Он был единственным, кто точно знал, что и как следует предпринять в сложившихся условиях. — «Отныне она будет делать так, как решим мы».

Я беззвучно кричу, хотя меня уже давным-давно никто не слышит. Не желает нужным слушать невнятные бредни слетевшей с катушек девицы.

«Серафима, я просто хочу вам помочь…» — это уже деликатный специалист, приглашенный моими родителями откуда-то издалека для того, чтобы вскрыть содержимое моей черепной коробки и расставить там все по своим местам, предварительно протерев влажной тряпкой.

Слишком большой фронт работ. Необъятный труд.

Разве это не безумие — пытаться повторить все то, что уже пытались сделать его более умные коллеги, и при этом надеяться на иной результат?

Мне хочется крикнуть, чтобы он убирался ко всем чертям и даже не пытался копошиться в моих мозгах, но в этот момент до меня долетает тихий смех откуда-то со стороны. Знакомый. Притворный. Насквозь фальшивый в своем искреннем звучании. Тонкие волоски на моей шее встают дыбом, когда я понимаю, что вновь облажалась; Лицедей уже тут, и теперь мне больше нет смысла бежать, скрываться. Он все равно меня обнаружит. Он здесь, всегда рядом. Всегда находится за моей спиной, готовый в любой момент нанести решающий удар.

«Принцесса… Моя принцесса».

Картинка вновь меняется, теперь я вижу перевернутый днищем кверху красный автомобиль и раненую девушку, пытающуюся выползти из развороченного ударом салона через разбитое боковое стекло. Она до крови кусает губу, без сожаления ломает безукоризненный маникюр, цепляется за острые стеклышки, оставшиеся в прорези окна, и думает, что тем самым спасает свою жизнь, но я-то совершенно точно знаю, что Лицедей уже совсем близко. Он неумолимо приближается к ней, не беспокоясь, что она может увидеть его раньше положенного. И она, черт возьми, не видит! В самом деле…

Почему она не видит?!

Почему это постоянно вижу Я?

Я кричу. Захлебываюсь собственным криком, нещадно рву голосовые связки в тщетной надежде предостеречь ее от беды. В ушах гулким эхом отпечатывается каждый последующий шаг Лицедея. На нем тяжелые ботинки с грубыми подошвами и длинная охотничья куртка на грубой молнии. За спиной большой рюкзак с одним карманом. Его лица не видно, оно обезображено уродским клоунским гримом с прорезями для глаз, намалеванными розовыми щеками и безобразно красным ухмыляющимся ртом. Мне больше не хватает кислорода в легких, и я начинаю панически задыхаться. Теперь мой крик больше походит на предсмертные хрипы тяжелобольного человека. Лицедей вдруг останавливается, какое-то время рассматривает пытающуюся выбраться девушку, словно приценивается к будущей добыче, а потом вдруг медленно, полукругом оборачивается в мою сторону, давая понять, что знает о моем присутствии. Почти не дышу. Я ловлю на себе его немигающий взгляд и понимаю, что он растягивает губы, делая шире нарисованную на нижней части его лица улыбку. Человек, который смеется бросает мне вызов, предлагая сделать хоть что-нибудь, но выбить из его лап еще ничего не подозревающую жертву. Это самая настоящая издевка. Стараясь не давать волю панике, я в ужасе пячусь назад и едва не зажимаю себе ладонями уши, когда слышу его мерзкий шепоток, достигающий моего слуха даже на расстоянии: