Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 9)
— A-а, нечистая сила! К тому ж и группа крови редкая…
Гантельщик сидит на свободном операционном столе и смотрит. Лицо немного испуганное. Глаза — кругляшки. За его спиной, облокотившись на стол, стоит другой студент и слушает, что говорит ему этот. А этот, гантельщик несчастный, говорит очень обидные для меня вещи. И мне просто плакать хочется.
— Не-е, хирургом не пойду. Вот такие-то штуковины! Да это ведь каждый день может быть. Да еще дежурства!
А я-то по наивности считал, что в этом и есть основная привлекательность хирургии для несмышленышей. Идиот я.
Второй студент посылает его к черту, и мне становится чуть легче. Но тот не унимается.
— С такими дежурствами и порубать не будешь успевать… — И дальше мечтательно: — Не-е… Я пойду в терапевты, или в невропатологи, или еще лучше — в психиатры. Там нормально. Это годится.
Я отвернулся. Я вынужден делать вид, что не слышу. Что я могу ему сказать? Да еще сейчас. Что и у этих врачей своих горестей и забот хватает. У нас иногда не успеваешь поесть, а у них иногда кусок поперек горла встать может. У нас могут не дать спать, а они и сами не уснут. А для психиатра у гантельщика слишком много заботы о себе, о теле своем и слишком маленький запас слов. И впрямь, шел бы он лучше своими гантелями заниматься. И впрямь, на черта я его сюда притащил?
Второй студент — тот, что в окно смотрел, — вдруг взрывается:
— Чем глупости-то говорить, дал бы кровь свою. Ведь знаю, что у тебя такая же группа. И резус отрицательный. А больше наверняка ни у кого нет. Женщина-то погибает.
— Да я после дежурства. Думаешь, можно?
— А чего ж! Дашь и пойдешь спать. Дашь — тебе донорский рубон, и спать, и завтра не работать, спать… (А я думаю: «Неужели он, дав свою кровь, сможет уйти, не дождавшись результатов?») Договорились, да? — И сразу к врачам: — А вот у нашего товарища такая же кровь. Может, перельем, а? Он готов.
Его уложили на тот стол, который только что был его сиденьем, подкатили его стол к столу больной. Составили два стола. На одном лежит спаситель, на другом…
Да! После переливания уже точно… на другом лежит спасенная. Не хватало именно этой капли крови. Потом-то уже привезли. А вот этой капли как раз и не хватало. Она-то и стала самой главной каплей — его кровь. Она-то более всего и пригодилась.
Ну, а почему же его кровь не будет годиться?
Здоровый. Занимается гимнастикой. Поддерживает в себе достаточный уровень витаминов.
Это все нормально.
Все у него нормально.
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
Мы в основном шьем — и мало режем.
Да и вообще у этой больной не резанье главное.
Она поступила с диагнозом рак. Резать! Но у больной диабет.
Диабет — это не просто много сахара в крови, в моче. При диабете плохо заживают ткани. Для меня сейчас это главное.
Рак — резать!
Диабет —?
А после операции сахар может неудержимо нарастать, нарастать. Человека сжигает сахарная буря. Потеря сознания… Кома. Смерть.
А может быть наоборот. Дашь инсулина слишком много — сахар совсем исчезнет. А без сахара опять потеря сознания… Другая кома. Бессахарная кома! Смерть.
Надо позвать специалиста.
— У больной некомпенсирующийся диабет. Оперировать нельзя.
— У нее рак. Другого выхода нет.
— Слишком большой риск. А каков объем операции?
— Да кто ж его знает. Думаю, что в лучшем случае велик.
— Ну что ж. Готовьте ее. Может, скомпенсируете. Тогда идите на риск.
Наконец что-то вроде компенсации наступило.
Смотрели все вместе: хирурги, анестезиологи, эндокринолог-диабетчик, терапевты.
Самая трудная задача анестезиологам.
Идет операция. Момент жестокой травмы. Все должно оставаться в это время на одном уровне. Все, чтоб было как перед операцией. И сахар. И кровь. И дыхание. И давление. Все, что не в руках хирурга.
Еще неизвестно, у кого больше работы будет.
Нет, у меня больше. Но что я смогу без них?
Все подумали. Все разрешили.
Хирурги примерились.
Анестезиологи оценили и согласились.
И вот она на столе.
В операционной недавно был ремонт. Глаз режет белым цветом, белым блеском. Слишком бело. Не помню, у какого народа траурный цвет белый. Сейчас в операционных цвет меняют: зеленоватый, фиолетовый, сиреневый. Хорошо!
Голова Ларисы Петровны тоже белая.
Тяжелая война сейчас начнется, Лариса Петровна!
А Лариса Петровна никогда не узнает или, в лучшем случае, никогда не сумеет оценить степень нашего совместного риска, степень нашей узурпации.
В головах — врач-анестезиолог, две сестры-анестезиста.
— Не уходи. Мы начинаем наркоз. Начинай мыться.
Я моюсь. Лаборантка набирает кровь в пробирочку. Сколько сахара там сейчас? Ответ будет через час.
Я моюсь.
У больной седая голова. Глаза уже закрыты. Спит.
По коням! Я, ассистенты, сестра.
Анестезиологи тоже распределяются по своим местам.
С этого момента наши заботы разграничены.
Моя забота — живот.
Их — вся остальная Лариса Петровна.
Разрез — секунда. Останавливаем кровотечение. Зажимы, нитки — полторы минуты. Разрез — секунда. Последний слой. Разрез — секунда. Почти все основные разрезы сделаны.
Весь желудок захвачен. И селезенка! И толстая кишка. А вся опухоль болтается — можно убрать. Опухоль убираема. Теоретически можно убрать. Но сколько! Выдержит ли?! Желудок, селезенку, толстую кишку. Желудок весь. Да еще этот диабет тяжелый. Может остаться на столе. Может не выдержать.
— Ну как она?
— Ничего. Делай.
— «Делай»! Тут если делать, то форменную резню учинять.
Думаю… Думаю… Думаю…
Диабет. Диабет. Диабет. Заживет — не заживет. Срастутся ткани или не срастутся?
Нельзя не убирать, если можно убрать.