Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 10)
Весь этот конгломерат — желудок, кишка, селезенка в опухоли — перекидывается с руки на руку.
Диабет — рак. Можно? Опасно! Как быть?
— Позовите шефа.
Без него испугался, перестраховщик! Да поди же ты решись! Умрет — скажут: «Зачем делал? Превысил показания. Не оценил противопоказаний. Хирургическое хулиганство. Лихачество!» Перестраховщик? Все равно я ж не скажу: «А мне шеф велел».
— Ну чего тебе?
Любит он строить из себя рубаку неотесанного. Эдакий кудеяр-богатырь. А сам интеллигент — врач в третьем поколении. «Да я его со света сживу, удушу!» А сам, кроме своих ближайших помощников, то есть меня и еще одного врача, никого обругать не может. А меня любит ругать за интеллигентскую гниль. Когда у нас умирают больные, он всегда нас ругает. Мы говорим, что не виноваты. Рак, мол, ткани плохо срастаются. Мы-то все делали правильно. Может, он и прав, когда говорит, что хирургу, в конечном счете, лучше всего винить себя, а не искать объективные причины. «В себе ищи вину, — говорит он, — это окупится». Может, и так, но, когда тебя ругают, все-таки лучше вспомнить объективные причины. Оправдываться так приятно, вернее, так хочется.
Рассказываю. Показываю.
— Ну и что? Делай, если можешь. Не оставлять же ей это.
А теперь пойдет в кабинет и будет думать: правильно сказал или нет. Но виду не покажет. Он никогда не сомневается. И больные, и мы, врачи, ему верим за то.
Ну что ж, помогай нам бог!
Нам?
Нам.
— Зажим. Зажим. Ножницы.
Зажим. Зажим. Ножницы.
Два зажима — между ними разрез.
Потом под каждым зажимом перевязываю ниткой. Разрез — секунда, полсекунды. Вязать три — пять секунд.
Отделили толстую кишку. Теперь желудок. Сейчас отсеку от двенадцатиперстной кишки.
Зажим. Зажим. Нож.
А теперь шить, шить, шить.
Разрез — секунда. Шить пять — семь минут.
В операционной ужасный шум. Что они шумят? Когда операция обычна, типична, никакой шум не беспокоит. А когда все на натянутом нерве… Говорят, в новом Институте хирургии музыка в операционной играет. Когда операция идет нормально — все довольны. Чуть что не ладится — «Выключите вы, наконец, эту бандуру!..»
Почему шумят? Нельзя ли потише?
А потише нельзя.
Слышу дискуссию.
— А холецистит старый.
— Да бабке за шестьдесят. Отказывается от операции она.
— Молодец он, ваш холецистит, что отказывается. А то столы все заняты. Прободная язва поступила. Негде оперировать. Холецистит может и подождать, а язва нет.
— А язва у вас какая? Молодая? Старая?
— Молодая. Парень. Двадцать девять лет.
— Тяжелая?
— Обычная.
— Кто лечить ее собрался?
— Шеф.
Шеф уже моется. Мне видно. Плещет в тазиках руками.
Я стараюсь не слушать, что вокруг говорят, но слова долетают: холецистит отказался… отказался… зался… ся; язва согласилась… силась… ась…
Два стола для одной операционной много. Один стол на один зал. Я не хочу отвлекаться!
У меня уже весь желудок выделен.
Анализ: сахара стало меньше нормы. Вот те фокус!
Давление, пульс — все в порядке. Впрочем, не мое дело. Пусть анестезиологи заботятся.
Самое тяжелое, сложное — сшиваю пищевод с кишкой. Швов двадцать — тридцать.
Я не хочу отвлекаться.
Между мной и вторым столом опустился ватный занавес. Звуки, доносящиеся оттуда, приняли абстрактную форму воздушных колебаний. Смысл их пропал.
Я шью пищевод…
Ну вот. Теперь бы передохнуть. Надо бы каждый час кофе нам давать. А уже два часа прошло. Подвели бы трубочку ко рту. Как космонавтам. Мы ведь тоже пользу приносим. Пососал… и дальше оперируй. Да хоть бы после операции кофейку! Нет таких правил.
На том столе пронесся шелест облегчения. Ведь возможность ляпа во время операции всегда есть.
На том столе действительно язва. Резекцию желудка делают. Казалось бы, диагноз абсолютно ясен. А в живот влезешь — там ничего. Ошибка диагностики или, как говорят, «козья морда».
Шьем кишки. А они перистальтируют, двигаются.
Хорошая рифма: перистальтика — перестаньте-ка. Не перестану. Еще надо шить тонкие кишки. А потом толстые кишки. Теперь осталось только шить. Резать нечего.
Анестезиологи чего-то зашевелились. Что у них там? Впрочем, это не моя забота. Их дело.
Сахар вроде больше не брали. Может, давление упало? Кровь переливают. Пусть покрутятся. У меня своих дел хватает.
— Ну как она там?
Все-таки не выдержал, спросил.
— Все в порядке.
И опять я шью, шью, шью…
Вообще-то надо бы все автоматами шить. И надежно. И всякий сможет. Не надо виртуозничать, чтобы сшить. Их еще мало, но они наступают. А мне и не хочется. Ведь я умею шить. А как трудно было научиться! Фотография точнее живописи. Однако художники все-таки рисуют. И все же мы перейдем на автоматы. Кому нужны виртуозы? Нужно хорошо соперировать. Швы должны держаться. Кто бы ни шил.
Говорят, символ хирурга — скальпель. Ерунда. Иголка с ниткой — сегодня. Сшивающий аппарат — завтра.
Кишки сшил. Все в порядке.
Вытер полость изнутри. Или, как пишут в истории болезни, брюшная полость осушена.
Можно зашивать живот.
Все!
Кончено!
Лариса Петровна молодец! Хорошо перенесла операцию!
Сигарета хорошо удерживается во рту и плохо пальцами.
А кончена всего лишь операция.
Все, что было, — ерунда. Вот как теперь? Сбалансируем мы ей сахар? Даже если компенсация диабета останется, ткани все равно могут не срастаться на этом сахарном фоне.