Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 24)

— Это в тюряге еще. У нас один сидел. Ну, капитально делал. Всего уже меня разрисовал, да тут заметили. Замели — и в карцер.

Виталику тоже картинка понравилась.

— Хороша. А ты за что подзалетел?

— Да ни за что. Я тогда в такси работал. Теперь-то обратно не берут — из-за того гада. Найти бы мне его, ну уж я бы еще несколько лет своих не пожалел! Я б его добил!

— А что было-то?

Виталик и Юра облокотились на подоконник и приготовились слушать.

— Ну, вез я его не так чтоб много. С похмелья был. Не поддавши, конечно, но противно на волю глядеть. А он сидит и выгибается: «Скажите, пожалуйста», «не могли бы вы», «если можно». Ну слова в простоте не скажет, совсем уж обнаглел! Ну ладно, я молчу. Что спросит — отвечу, все путем. Приехали. На счетчике девяносто восемь копеек, а он так же вежливо, понял, и дает мне рубль. А? Ну, я не выдержал, конечно, говорю: «Ну, ясно, что с ученого взять, только слова и можете болтать удобные». А он, сука, услышал, голову обратно в машину просунул и говорит: «Простите. Не расслышал. Что?» Еще какую-то хреновину сказал — не понял ее. Ну меня такая злость на него взяла — совсем обнаглел, вижу. Я легонько газу дал, он головой мотнулся, очками ударился, порезался. Ну, набежали мусора, «скорую» вызвали, ему припаяли сотрясение мозга, и два года я прокукарекал.

Виталик посочувствовал, тоже сказал — найти бы его.

Валера с ними пил первый раз — ничего ребята оказались. Свои.

Уж чем вчера кончилось, он не помнил, но сегодня чувствовал себя плохо. Помнил, что Виталик и Юра оказались ребятами ничего — с ними он вроде не дрался, но кому-то, помнится, врезал.

Валера пошел по квартире. Мать уже ушла на работу. Поесть нечего было, да и не хотелось. Во рту как будто хлев. Хорошо бы пивка. Все его злило. Зачем будильник завел, когда сегодня не его смена?

Валера плеснул водой на лицо, посмотрел в зеркало и остался недоволен собой. Тут еще в санузле и лыжи на него свалились. Решил принять душ. Вроде полегчало. Но пивка все же надо. И день выходной. Он побрился, причесался, надел белую нейлоновую рубашку, галстук. Опять посмотрелся в зеркало — ничего, хорош. И пошел.

Недалеко от дома пивная палатка.

Хорошо, что там всегда очередь. Человек пятнадцать верняком. Можно постоять, поговорить. Отойти немножко. Ребята хорошие, свои. Один, правда, стоял рядом в очках. Говорит, любит летом пивко попить. Валере он сразу не понравился. Он еще с тех пор очкарей невзлюбил. А когда он Валеру случайно локтем задел, так сразу и «Простите, пожалуйста». «Простите» — нечего тогда и пиво ходить пить. «Простите»! Но Валера смолчал. Он этого очкаря в упор не видел — с другими разговаривал. А очкарю, видно, поговорить хотелось, может, для того и пришел, что разговорчики нужны.

Подошла очередь. Валера взял пару кружек, соломку взял солененькую, встал у полочки палаточки, пивко посасывает, соломку жует, разговаривает.

На старых дрожжах похорошело ему. Даже очкарю сказал:

— Ну что пьешь, как молоко? Ты пиво с людьми пьешь, понял?

Очкарь охотно заговорил. Ну никак не мог Валера слушать его, все эти «простите» да «извините».

Потом еще пришел мужик какой-то с поллитрой, говорит, кто с ним в долю, споловинить хочет.

Мужик вроде ничего — Валера вошел в долю. Скушали поллитру. Валера поискал глазами очкаря, да тот уже ушел. Даже не попрощался. Вся вот наглость их такая!

Мужик больше не захотел. А Валере-то хорошо стало — все вчерашнее заходило. Пошел Валера, пока еще не зная куда.

Только за палатку зашел, глядь — очкарь идет.

— Ты что ж, простите-извините, ушел, гад, и не попрощался, как хам?

А очкарь опять:

— Простите, но не припомню, чтоб мы с вами на брудершафт пили.

Ну, Валера, понятно, ему короткие слова сказал и врезал. Очкарь тот, видно, тертый был малый, наглый, очки снять успел, увернулся, схватил Валеру за руки.

— Пусти руки, — говорит Валера, — ты что меня за руки хватаешь!

А этот отвечает:

— Успокойся, малый, успокойся. Тебе все равно со мной не справиться.

Валера дергается. Очкарь без очков держит его, улыбается и говорит:

— Можно считать, что мы на брудершафт выпили.

Ну никак не может Валера отцепиться — крепко держит очкарь.

В это время подошел какой-то еще мужик и говорит:

— Разойдитесь, товарищи. Ну что вы? И вы, гражданин, связались с пьяным. Отпустите его и уходите. Не видите, что ли, недолго и до греха.

Очкарь повернулся и говорит:

— Вы правы, товарищ…

Но руки держит крепко, не вырвет Валера, и опять все те же слова, все эти «простите, извините». Очкарь отвернулся — Валера сильно ударил его коленом в живот. Уж тут-то очкарь, конечно, упал. А Валера, облаяв всех почему-то, побежал.

Но кто-то ему то ли ногу подставил, то ли сам он споткнулся: упал Валера на камень и встать не может от болей в животе. И очкарь лежит, встать не может.

Ну, милиция, или, как Валера говорил, мусора, набежали. «Скорые» приехали, развезли их по больницам. В разные.

У очкаря оказался разрыв желудка: пива много выпил и от удара переполненный желудок лопнул. Зашили ему желудок. Через десять дней его выписали.

А у Валеры было похуже — он на камень упал.

Больной лежал на носилках бледный, метался.

Дежурный врач Игорь Иванович говорит молодым, только что кончившим докторам:

— Ушиб живота. Мечется. Наверное, кровотечение. Если бы шок только, он лежал спокойно. Померьте давление.

Игорь Иванович стал щупать живот, простукивать в боковых отделах его. Посчитал пульс — сто двадцать.

Давление оказалось девяносто пять на пятьдесят.

— Берите в операционную. Только сейчас кровь возьмите, чтобы группу знать, быстрее. Заказывать, наверное, придется.

— Игорь Иванович, а что, вы думаете, у него?

Это уже диалог на ходу, а вернее, на бегу, по пути в операционную.

— Кто его знает! Пьяный же, не поймешь. Наверное, кровотечение. Скорее всего.

— С утра напиваются.

— А… не наше дело.

— А что он сделал, знаете, Игорь Иванович?

— А что он сделал?

— Со «скорой» ребята рассказывали. У пивной подрался. Кому-то в живот ногой дал. Того в другую больницу увезли.

— А!.. Не наше это дело.

В операционной быстро наладили переливание крови, дали наркоз, и Игорь Иванович с помощниками начал оперировать.

Пришел студент из приемного отделения: по ночам и выходным дням он работал в больнице санитаром.

— Скоропомощники звонили в ту больницу — там разрыв желудка.

— Тоже пьяный?

— Пахнет, говорят, и в животе пиво. Записали опьянение. Этот вот ваш ему врезал. Убийца.

Игорь Иванович в разговоре не участвует, он начинает операцию, сделал первый разрез.

Студент философствует:

— Своего ударил, наверное. Вместе пили, наверное. Это уж почти братоубийца.

Игорь Иванович цыкнул: