Юлий Крелин – Письмо сыну (страница 23)
Невропатолог оживленно, забыв о чужих бедах, стал говорить, что этот больной давно его мучает, никак не могли они поставить диагноз. Обследование не выявляло полностью картину; хотя он и подозревал, но не мог подтвердить опухоль мозга в области лобной доли. Не хватало изюминки в диагностике. У больных с поражением лобных долей бывает дурашливое поведение. Но за этим больным не замечали подобных отклонений в поведении. Невропатолог радостно сказал, что это большая удача — неожиданно подсмотренный им этот эксцесс. Теперь диагноз ясен. «Я был прав, я точно шел по следу. Поэтому судьба и привела больного в комнату, где я был. Это большая удача. Теперь можно решать судьбу больного, теперь можно начать думать о лечении, советоваться с нейрохирургами».
Свою радость и удачу невропатолог, наверное, еще долго бы излагал, если бы не взглянул вдруг на Виктора и Бориса.
Борис Дмитриевич похлопал по плечу Виктора и сказал:
— Сейчас тебя в палату отвезут. Я приду к тебе туда.
Он вышел в коридор и пошел говорить с женой больного, то есть с подругой своих детских лет Танькой.
В течение часа все разговоры, переговоры и приготовления были закончены, и, если можно так сказать, «с легкой душой человека, делающего правильно и единственно возможное, хирург отправился на операцию».
Ох, нельзя так сказать!
Виктор Ильич уже лежал на операционном столе. Уже спал. Как говорят в операционной, хоть это и неправильно, «намытый» и «надетый». Борис Дмитриевич подошел к столу.
Они начали оперировать одновременно с двух сторон. Борис Дмитриевич открыл бедренную артерию справа, Борис Васильевич — слева.
Сначала легкий разрез, рассечена кожа. Вот артерии. И там и тут. Оба Бориса все время поглядывали на противоположную сторону: «А как там?»
Обе артерии гладкие, мягкие, хорошие, но не пульсируют — кровь к ним не поступает.
— Ну что ж, пойдем выше, — сказал Борис-первый.
Он нежными движениями скальпеля зачистил артерию. Провел под нее черные резинки, приподнял ими артерию. Наложил мягкие сосудистые зажимы на все отходящие от главной маленькие артерии.
Борис-второй сделал то же самое. Дальше они все делали с одной стороны. По очереди.
Артерия вскрыта. Крови нет — ни сверху, ни снизу.
— Видишь? Нет крови!
— Конечно. Откуда ж!
Борис взял тоненькую пластмассовую трубочку, заканчивающуюся плотным наконечником с мягким резиновым баллончиком. Провели трубку через разрез повыше, к аорте. Раздули баллончик жидкостью, новокаином и стали вытягивать его назад. Расправившийся внутри баллончик вытолкнул впереди себя тромб. Сверху пошла кровь.
— Мало. Маленький кровоток. Там еще есть препятствие.
Еще провели трубочку. Вытащили еще немного тромбатических масс. Кровоток слабый. Еще — опять слабый.
Взяли металлическую петлю, провели в артерию — чувствуется, что там не только мягкий тромб, но и плотное препятствие.
— Наверное, склеротические изменения, которые изъязвились и дали острую закупорку.
Склероз, плотное отложение солей в стенке сосуда иногда изъязвляется. И на этой язвочке появляется тромб, закупоривающий артерию. Наверно, сейчас так оно и есть.
Артерии с двух сторон сходятся и сливаются в один общий ствол, — аорту. (Правильнее — аорта раздваивается на две артерии.) Тромб сидит на раздвоении верхом — он так и называется «наездник».
— Давай, Борис, теперь ты иди со своей стороны. Удалим и отсюда, тогда посмотрим, что делать дальше.
Все то же самое сделал и Борис-второй. Эффект тот же.
— Что ж, гангрены не будет, но боли останутся. И все может снова повториться. Придется идти на аорту. Будем открывать живот.
Анестезиолог:
— Тогда мы немного углубим наркоз. Вы подождите. А ребята пока приготовят живот, йодом помажут, накроют его.
Борис Дмитриевич отошел к окну. Внизу на территории больницы были сосны. Верхушки их замерли. Но вот в одном углу больничного парка верхушки качнулись, затем рядом, ближе, ближе. Как будто кто-то невидимый по верхушкам идет, подбирается к окну, хочет заглянуть, проверить, а может, помочь, подсказать. Невидимый и бесшумный — легкий ветер. Он не слышен, наверное, и на улице, а здесь, в закрытой операционной, и подавно.
Борис думал на отвлеченные темы: о ветре, жаре, одежде…
«Ветра не слышно. А в операционной жарке, закрыто все. А на нас халаты, фартуки. Кондиционеры не работают с первых дней больницы. Тяжело. А если б ветер слышен был… Все равно жарко. Вот Витьке не жарко — спит. Ох, Витька, Витька…»
— Можете начинать, домулло. — Это подошел Борис Васильевич. Он когда-то работал в Таджикистане. Там так называли шефа, учителя. — Пойдем, домулло.
Домулло вздохнул и пошел.
Аорта действительно оказалась поражена склерозом.
Они пережали аорту. Разрезали ее, вшили синтетический протез, раздваивающийся, как и сама аорта, и потом вшили оба конца в артерии на бедре, где они начали прочищать с самого начала.
Как это легко писать! И еще легче читать. Все это за пять секунд прочитывается, а вшивали полтора часа. Казалось бы, что особенного! Разрезал — вшил, разрезал — вшил. И все правильно, все в порядке. Секунды разрезали — часы шили.
Шили! Тоже легко говорить. Они прошивали иголками с ниткой стенку аорты. Аорту, через которую за минуту проходит около двенадцати — пятнадцати литров крови! Двенадцать литров за минуту через трубку диаметром сантиметра три! А ну-ка прикиньте, с каким напором, с какой мощью идет там кровь!
Они прошивали аорту, а потом от такого напора, от этой мощи кровь свистела через отверстия, и после шитья надо было прошитые места некоторое время прижимать салфетками, чтобы густая, вязкая кровь, ее составные тельца осели на этих дырочках; в этих дырочках и кровотечение прекратилось бы, дырочки заткнулись бы.
Кровь идет по синтетическому вязаному протезу, и, пока он тоже не пропитается, через все поры его вязки тоже сильное кровотечение.
А если подумать, что вот так выливается кровь его товарища!..
Нет, не надо хирургам оперировать своих!
Сколько раз Виктор говорил ему, не связываться со своими, не класть их в больницу.
Поднимали давление, переливали кровь, восстанавливали дыхание. Восстанавливали дыхание его товарища.
Они давно уже кончили, но Борис Дмитриевич не уходил из операционной.
— Пойдем, домулло, пойдем. Ведь все уже. Анестезиологи сами управятся. Не мешай им.
Он знал, что «анестезиологи сами». Он знал, что, товарищ это его или просто незнакомый абстрактно-конкретный больной, анестезиологи все сделают ровно настолько, насколько они умеют. И он ничем не может помочь им.
Но разве есть доводы разума, когда лежит на этом столе твой товарищ!
— Нет, Борис, никогда не клади к себе в больницу близких своих.
— Папа, а почему кенгуру на двух ногах ходят, а в людей не превратились?
— А потому, что они не ходят, а прыгают, поэтому у них времени нет подумать. Ничего не могут решить: только задумаются — прыг, прыг… Все время их что-то заставляет прыгать. — Виктор Ильич засмеялся и сказал: — Пойдем лучше к жирафам, у них передние ноги в два раза длиннее задних, а шея длиной с нас двоих.
— Я знаю, видал.
— Ты слишком много знаешь, Ленька. Если ты такой знающий, скажи мне: вот научились склероз лечить, пусть пока только временно вырезать, научатся рак лечить, всё научимся лечить — отчего же люди будут умирать, а?
— Ни от чего.
— Думаешь, так? Прыг, прыг… Я с тобой тоже сейчас прыгать могу.
„ПРОСТИТЕ, ИЗВИНИТЕ“
— На кой черт я его завел! — сказал он, глядя на часы и, естественно, ни к кому не обращаясь, так как никого в комнате не было.
Голова, как и бывает со сна, всклокоченная, лицо отечное.
Валера сел на край кровати. Голова гудела. Тошнило, дрожали коленки. Синдром похмелья, сказали бы доктора. От сигареты сильно и долго кашлял, как дед, хотя Валере всего двадцать девять лет.
Он, конечно, вчера прилично перебрал. Валера Степанов стал вспоминать. Кончил смену. Сдал машину. Магазины были уже закрыты, но Валера еще днем запасся бутылочкой.
Виталик и Юра тоже сдавали машины. «Чем не компания?» — подумал Валера и предложил им выпить. Ведь он же не был алкоголиком, чтоб пить одному.
Они вышли на улицу и в ближайшем подъезде распили бутылочку на троих. Закуски не было — захмелели, посмелели.
Виталик подмигнул и тоже вытащил из кармана бутылочку. Повторили. Потянуло на воспоминания, на сентименты. Юра посмотрел на Валерину татуировку, выглядывавшую из расстегнутой рубашки, и умиленно сказал:
— Ну и хороша у тебя картинка, Валер. Кто такую сделал?