Юлий Дунский – Жили-были старик со старухой (страница 21)
— Напрасно. Рюмка коньяку не повредит — говорю как врач!
— А мне другой врач запретил.
— Какой?
— Ветеринарный, — сухо сказал Валентин.
Профессор понял, что речь идет о покойнике, и отстал.
Вошел сектант Володя и сел в углу. Черный, словно обуглившийся, он о чем-то мучительно размышлял. Мало кто обратил на него внимание. Ветфельдшер — он уже подвыпил — объяснял своему соседу:
— Конечно, это был практик. В теории-то он плавал... Но в целом выдающийся специалист!
Валентин обернулся к сектанту и сказал со злобой:
— Эх ты, молельщик... Хорошие люди умирают, а ты вот живешь. Справедливо это?
— Не нам судить. На все божья воля, — пробормотал Володя. Постучав ножом по столу, встал рослый шахтер — тот, который когда-то перешучивался со стариком в клети.
— Хочу сказать. Я с Григорием Ивановичем мало пересекался, а запомню его надолго... Живут наши отцы, выращивают нас, отдают нам свои силы, мысли, любовь — и умирают. Но такие люди — как корни. Они в земле, а дерево ими держится!
Все выпили, не чокнувшись: на поминках не полагается. Володя встал и никем не замеченный вышел из комнаты.
Над Галиным плечом наклонился Валентин.
— Можно тебя на минуту?
Галя молча встала и пошла за ним.
В Ирочкиной комнате никого не было.
— Галя, — серьезно и даже грустно сказал Валентин. — Выходи за меня замуж... Возьми такого, как есть...
Галино лицо словно застыло. Только ресницы дрожали.
— Нинку я очень сильно любил — теперь уж так не сумею... Это ведь вроде оспы: один раз переболел — и на всю жизнь. Только отметины не снаружи, а внутри. — Он взял девушку за руки. — Вот я тебе все сказал... Но я обещаю — я буду тебя уважать и беречь. Я тебе буду всегда благодарен... До последнего дня.
Галя обняла его голову, притянула к себе и зарылась подбородком в мягкие волосы Валентина. Потом сказала:
— Наверно, в каждой семье один больше любит, другой меньше. Пускай у нас я буду больше... Может быть, моей любви на обоих хватит.
А в другой комнате Люся Черняк говорила — правда, не так гладко, как в тот раз в клубе:
— Я всегда думала, что Григорий Иванович старый член партии. Я говорила с ребятами — они тоже так думали... А он, оказывается, был беспартийный... Но я хочу сказать, товарищи, что он вел себя в жизни, как настоящий коммунист... Как старый большевик!
Сыновья старика ничего не говорили. Они слушали речи внимательно и немного смущенно: отца они запомнили не таким, но, наверное, сами были в этом виноваты.
Поднялся парень, который в клубе вел устный журнал. Он сердито огляделся, будто заранее предвидя возражения, и сказал:
— Не знаю, может быть, это нельзя... Но я предлагаю спеть для Григория Ивановича «И снег, и ветер»... Мы тогда не успели.
Наступило молчание. Никто не возразил, но никто и не решался запеть первым. Потом девичий голос начал:
Еще несколько голосов подхватило:
Старуха слушала, наклонив голову. К ней подошел Валентин и сказал тихо и значительно:
— Мама, пойдемте... Только оденьтесь.
пели теперь уже почти все за столом.
...Старуха, оба ее сына и Валентин с Галей вышли на крыльцо. Вышли и замерли пораженные. Небо светилось и вздрагивало — начиналось северное сияние.
Бывают северные сияния совсем неинтересные — будто бродит по небесам ленивый луч прожектора, останавливаясь то тут, то там. Но в эту ночь было не так.
С четырех сторон света поднялись в небо четыре зеленых столба. Их накрыл малиновый купол — и по нему заходили фиолетовые, сиреневые, лиловые огни. И люди на крыльце подумали, что именно этой ночи ждал старик, но так и не дождался.
А из комнаты летели слова:
Сектант Володя стоял возле трансформаторной будки и глядел в бушующие холодным пламенем небеса. Глядел пристально, напряженно и вдруг сказал со страхом и вызовом:
— Бога нет.
Северное сияние молча продолжало свою работу. Тогда Володя повторил:
— Бога нет.
Он постоял еще немного. Ничего не случилось. И Володя пошел куда глаза глядят.
У железнодорожного переезда приплясывал, топоча огромными валенками, озябший сторож. Володя и ему сказал:
— Бога нет.
— Точно. А закурить есть? — весело спросил сторож.
Все уже разошлись с поминок, остались только свои. Старуха сидела на диване между сыновьями. Валентин с Галей стояли около.
— Ты ко мне поедешь, — говорил матери Миша. — Отец так и планировал... Это будет самое правильное.