Юлий Дубов – Лахезис (страница 45)

«Почему на четвертый?» — спросите вы. Да ведь я знал точно, что Людка все слышала, а значит, и Фролыч немедленно информацию получил, а уж его положение в Кремле было таким, что просто вызвать Генерального прокурора или директора ФСБ и приказать немедленно меня выпустить — это просто ничего не стоило. Ну хорошо, предположим, что он еще не настолько высоко взлетел, чтобы таким большим людям приказания давать, но ведь был у него рядом кто-то, кто это точно мог, и достучаться до этого кого-то Фролыч мог элементарно. Меня забрали днем, ну пусть к вечеру Людка его найдет, значит, назавтра — а это уже второй день — Фролыч подключит тяжелую артиллерию, еще день, а это будет третий день, тяжелая артиллерия поработает — и к вечеру мне отдадут часы, ремень, зажигалку и выпустят. И сигареты отдадут. Без курева очень тяжело, а в камере просто невозможно.

Ну хорошо, пусть на третий день не успеют еще бумажки оформить, но уж на четвертый — точно.

Ничего не случилось на четвертый день, и я запсиховал. Нет, я не выл по-волчьи и не пытался разбить себе голову об умывальник, даже голодовку не стал объявлять. Я просто по ночам крутился на кровати, не в силах заснуть, а в половине седьмого утра, когда объявляли подъем, переезжал на стул и вот так и сидел весь день до отбоя, глядя в одну точку и совершенно ни о чем не думая.

У меня всегда пульс был как у космонавта — шестьдесят пять в минуту. Не знаю точно, сколько стало в эти первые дни в камере, ведь без часов посчитать не получалось, но, думаю, что не меньше ста двадцати, потому что сердце колотилось так, будто я только что закончил стометровку с рекордным временем.

А на пятую ночь стало совсем плохо. Дело в том, что я понял вдруг: с Фролычем случилась беда. Огромная и непоправимая беда, такая, что его либо вовсе уже нет в живых, либо он на грани.

Я, когда это понимание пришло, лежал, и вдруг слезы так полились, что не успевал глаза вытирать, и еще обнаружил неожиданно, что скулю громко и даже с каким-то жалобным подвыванием, а потом этот скулеж оборвался резко, и пришли такие страшные рыдания, каких я ни от кого и ни при каких обстоятельствах не слышал, ни на каких похоронах или поминках. И вот эти рычащие рыдания перешли в жуткую икоту, от которой тюремная койка ходуном заходила.

С этой икотой я прожил целых три дня, а потом наступило то самое апатичное умирание, о котором я уже говорил.

В общем — это кошмар. Никому не пожелаю.

Еще через две недели состоялся первый допрос. Когда меня вели по коридору, я точно знал, кого сейчас увижу перед собой, и не ошибся, понятное дело.

Теперь «Кэмелом» уже не я угощал Мирона, а он меня, и от первой же затяжки у меня поплыло все перед глазами, да так, что сразу набухал мне воды в стакан и начал поить из своих рук.

Как и в прошлый раз, он долго валял дурака с соблюдением формальностей, как меня зовут, да где я родился, потом перешел к делу, но ничего нового не сообщил. Мне вменялись участие в заговоре с целью захвата власти вооруженным путем, незаконная перевозка оружия да еще и соучастие в хищении трех автоматов, совершившемся неустановленными лицами, в неустановленном месте и при неизвестных обстоятельствах.

Из вопросов его мне показалось, что из этих трех автоматов успели немного пострелять. Если хоть один найдется, и выяснится, что из него кого-нибудь ранили или убили, то мое положение, и так безрадостное, станет вовсе безнадежным.

Я все ждал, когда он начнет раскручивать меня насчет Фролыча и его связи с Николаем Федоровичем, потому что это как раз и было тем самым моментом, когда удобно спросить, что с Фролычем произошло. И дождался.

— С другом вашим, гражданином Фроловым, когда виделись последний раз?

— Не помню.

— Это как же? Такие неразлучные товарищи… так-таки и не припоминаете? А если я вам помогу вспомнить?

Он так уверенно держался, что стало ясно: вечерний визит Фролыча был каким-то образом зафиксирован. Пришлось вспомнить. Заезжал. Просто так, без дела. Побыл минут пятнадцать и уехал.

— И вы сразу же после этого направились в Белый дом? Это он вас попросил?

— Ни о чем он меня не просил.

— А зачем поехали?

Вот в этот момент я проклял все свое дурацкое умственное бездействие в последние дни. Знал же, что цепляться будут именно к этой поездке, но даже не удосужился сочинить историю, которая хоть как-то все объяснит, не привлекая Фролыча.

— Я имею право на адвоката, — сообщил я Мирону с некоторым опозданием, потому что совершенно забыл об этом в начале допроса. — Без адвоката отвечать не буду.

— Ну это понятно, — провозгласил Мирон, глядя на меня с сочувствием, — чтобы Фролов прислал вам адвоката, который его же и будет выгораживать. Только… — он перегнулся через стол и зашептал доверительно: Это не в твоих интересах, идиот. Сдал тебя твой Фролыч. Со всеми потрохами. Ты знаешь, где он? На юге Франции, поправляет здоровье. Через час после того, как тебя арестовали, он уже в Шереметьеве был. С телкой. Хочешь полюбоваться?

И он, не выпуская из рук, показал мне фотографию из депутатского зала аэропорта Шереметьево-2.

Квазимодо. Выход на берег

Я его раньше точно видел, только не сразу смог вспомнить, где именно.

— Я назначен представлять ваши интересы, — сказал адвокат, протягивая мне сигаретную пачку. — Давайте знакомиться. Меня зовут Эдуард Эдуардович. Хотелось бы для начала пробежаться по вашей биографии, а потом уже перейдем к материалам дела. Я буду говорить, а вы меня поправляйте, если ошибусь в чем-то. Вы родились первого января тысяча девятьсот пятидесятого года в семье служащих. Родители живы?

— Мать умерла. Отец живет в Израиле.

— Закончили школу, потом юридический факультет. Работали сперва в конструкторском бюро, оттуда перевелись на швейную фабрику, затем двинулись по общественной линии. Первый секретарь райкома комсомола. А сейчас вы бизнесом занимаетесь?

— Да.

— Президент Центра технологических и финансовых инициатив. Это что, общественная организация?

— Была раньше. Потом преобразовалась в акционерное общество.

— У вас там большой пакет?

Про то, что я через Кипр и Люксембург держал под контролем две трети акций плюс еще двадцать процентов для себя и Фролыча, адвокату знать не полагалось. Поэтому я сказал только про два с четвертые} процента, официально оформленные на мое имя.

Адвокат усмехнулся.

— Но остальные акционеры вас уволить с поста президента не смогут. Не захотят. Не так ли?

— А какое это имеет…

— Никакого. Я просто так, для внесения ясности. А спрашиваю я про ваш бизнес потому, что вы как бизнесмен вряд ли имели какие-то основания поддерживать Верховный Совет — там ведь настроения были не в пользу бизнеса. Согласны со мной?

— А я и не поддерживал. Я вообще вне политики. Мне неинтересно.

— Я вас хочу предупредить, Константин Борисович, что обвинение будет упирать на ваше комсомольское прошлое. Ну, вроде как деньги деньгами, а убеждения остались старые, периода застоя. Нам эту позицию надобно перевернуть. Убеждения были, а потом бизнес плюс новые реалии сформировали совершенно иное отношение к жизни. Я понятно излагаю? Не возражаете?

— Дау меня вообще никаких убеждений не было! Это просто была такая работа. Кто-то шел в токари-слесари, а я — по комсомольской линии. Никто же не будет у токаря выискивать какие-то специальные токарные убеждения.

— Логично. Так и запишем. Теперь еще один момент. Вы ведь со следователем Мироновым не в первый раз видитесь, не так ли?

— Мы учились когда-то вместе. В школе.

— Да, это я знаю. Отношения у вас какие с ним были? Неприязненные?

— Ну… никаких не было.

— А что у вас с глазом? И вообще с лицом? — неожиданно спросил адвокат. — Старая травма?

Пришлось рассказать старую историю со Штабс-Тараканом. Адвокат все старательно записал.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Так это все. Больше ничего не было.

— То есть вы хотите сказать, что больше вы с ним не встречались, хотя и жили в соседних домах? Я понимаю, что учились в разных школах, но встречаться вполне могли. Или это вовсе исключено?

Я никак не мог понять, к чему он клонит, но тут вспомнил, как Джагга выкинул Мирона из школы, и как это все привело к школьной революции.

— Зачем это вам?

— Я планирую направить ходатайство об отводе следователя Миронова в связи с возможной заинтересованностью в исходе следствия. Поэтому чрезвычайно важно вспомнить все детали ваших отношений.

— Он меня уже один раз собирался посадить, — сказал я. — Я тогда в райкоме работал, и у нас один деятель немножко порезвился, а Миронов решил меня притянуть.

— Расскажите подробно-подробно, ничего не упуская.

Я так и сделал, умолчав лишь, почему именно все закончилось так, как закончилось — не хотел упоминать ни Николая Федоровича, ни Фролыча. Хотя к этому дню лефортовская одиночка уже довела меня до такого состояния, что — попадись мне любой из них, просто разорвал бы на куски. Особенно если предъявленная Мироном фотография была подлинной, а не фальшивкой. Меня, кстати говоря, эта ситуация угнетала, пожалуй, даже сильнее, чем тюремное заключение, потому что, если я что и ценил всегда превыше любых жизненных радостей, так это наши с Фролычем отношения. Эти отношения даже мысли о предательстве не допускали — а тут такое.

Но все равно мне не хотелось говорить с адвокатом про Фролыча. Хоть он и адвокат был, а не следователь, и с ним полагалось быть откровеннее, но что-то мешало. А особо меня настораживало, что я его явно раньше видел и вроде даже говорил с ним, но вот только никак не припоминалось, когда и при каких обстоятельствах. А адвокатов знакомых у меня ни одного не было, так уж сложилось. Так что пока не выяснится, откуда взялся этот знакомый незнакомец, я решил вести себя максимально аккуратно.