Юлий Дубов – Лахезис (страница 44)

В Белый дом я поехал на своей старой «Ниве», предварительно высадив Фролыча на Волхонке. На Калининском меня тормознул ОМОН, долго крутили в руках документы, но я сунул им дополнительно удостоверение Союза биржевиков и двадцать зеленых, так что обошлось, но все равно завернули с проспекта, и пришлось объезжать через Рочдельскую. Там тоже были омоновцы, но они тормошили какой-то грузовик и на меня внимания не обратили. У Белого дома стояла охрана Верховного Совета. Им я сказал, что к Николаю Федоровичу по предварительной договоренности, его тут знали, судя по всему, и относились уважительно, так что пропустили сразу, да еще и сопровождающего направили со мной, в казачьей форме и с нагайкой, он все говорил: «Направо, прямо, тут налево», у подъезда браво выскочил из машины, не дожидаясь пока остановится, видать, подвернул ногу, потому что выматерился и захромал в темноту.

А я зашел в подъезд.

Воду в Белом доме отключили дня два назад, но такое впечатление было, что уже неделю как канализация не работает, не то чтобы сильно воняло, но устойчиво подванивало. Николай Федорович дожидался меня внизу, рядом с накрытой брезентом бесформенной кучей.

— Ты на чем? — спросил он, даже не поздоровавшись. — На «Ниве»? Ну, это нормально. Вот распишись тут, — и он сунул мне мятую бумажку, — время проставь вот здесь, а вот это подпишешь у Спиридонова в гостинице, тоже не забудь поставить время. Все, давай грузиться.

Под брезентом оказались автоматы Калашникова. Увидев, что мне предстоит перевозить, я сперва хотел развернуться и свалить, но на акте уже стояла моя подпись, а по стальному взгляду Николая Федоровича я понял, что он меня скорее расстреляет собственноручно тут же в вестибюле, чем бумагу вернет.

Пришлось грузить автоматы — битком забили багажник и салон.

От такого количества Калашниковых «Нива» просела почти до земли, и, переезжая через бордюр, я саданулся глушителем о камень, думал, что оторвется, но обошлось.

— Куда? — лаконично спросил верзила в черном берете у дверей в гостиницу «Мир».

— К Спиридонову.

— Что в машине?

— Оружие.

— Вот я тебе сейчас дам в пятак, — пообещал верзила, — вся охота шутки шутить сразу пропадет. Объедь справа и там у служебного входа спросишь. Понял?

— Так точно, — ответил я и объехал гостиницу справа.

— Бумажка с собой? — спросил появившийся через минуту Спиридонов. — Давай сюда. А вы, — он махнул рукой четверым солдатикам из внутренних войск, — быстренько разгружайте, все в подвал, ключ мне отдадите.

Через пятнадцать минут я был свободен.

— Чаю хотите? — заботливо спросил Спиридонов. — Или другого чего?

Я отказался и порулил домой.

Расстрел Белого дома я смотрел по телевизору. Видел, как из горящего здания выводят капитулировавших мятежников, все хотел разглядеть среди них Николая Федоровича, но не разглядел: не то он просто не попал в картинку, не то успел смыться до начала танковой операции. Пытался найти Фролыча, но тот где-то плотно праздновал победу над заговорщиками, потому что ни один из известных мне телефонов не отвечал, а Людка сказала, что он как вчера уехал в Кремль, так и не объявлялся.

— Он ко мне ночью заезжал, — сказал я.

— Один был? Впрочем, ты же его все равно не выдашь, так что я зря спрашиваю. А вот ко мне не заезжал. Если еще заявится, скажи ему, что мне все осточертело. Как девки его, так и он сам со своей политикой. Не умеют страной по-человечески управлять, так и не брались бы. У меня стиральная машина протекла, а его носит черт знает где. Что там у тебя так громко орет?

— Это не у меня. — Я выглянул в окно: во двор въезжала кавалькада милицейских машин с включенными сиренами. — Это наши силы правопорядка все никак угомониться не могут. Если он выйдет на связь, скажи, что я его ищу. Погоди, тут в дверь звонят. Может, это он. Я сейчас.

Все произошло очень быстро. Первое воспоминание — я уже стою в коридоре, руками упираюсь в стену, ноги широко расставлены, а за моей спиной снуют люди в форме. Потом меня перевели в гостиную и там уже предъявили оба ордера — на обыск и арест.

Милиционеров было человек пять, а заправляли всем двое в штатском, один из которых непрерывно перемещался из комнаты в комнату, раздавая шепотом руководящие указания, а второй сидел за столом, не спуская с меня глаз, и именно ему милиционеры приносили для просмотра всякие обнаруженные в квартире улики — мои записные книжки, фотоальбомы, магнитофонные и видеокассеты, бумаги из письменного стола. Штатский просматривал принесенное и либо небрежным жестом отметал в сторону, либо же оставлял у себя и записывал что-то в официальный бланк. Понятые — вохровский ветеран Кузьмич, охранявший из-за стеклянной перегородки лифтовую дверь на первом этаже, и уборщица баба Нина — стояли рядом и на меня старались не смотреть.

Однако же Кузьмич, возможно что и сам того не ведая, оказал мне неоценимую услугу. Дело в том, что, направляясь открывать дверь, я телефонную трубку на рычаг не положил, рассчитывая продолжить разговор с Людкой, и теперь с дивана, где лежал аппарат, доносилось прерывистое гудение. Занятые государственным делом люди его не замечали, а бездействующему ветерану этот непорядок, судя по всему, сильно мешал. Он нагнулся, положил трубку на рычаг и тут же вытянулся по стойке «смирно», потому что штатский за столом, услышав щелчок, резко повернулся в сторону Кузьмича.

— Что там? — отрывисто спросил он.

— Тщщ… я это… тесезить… Положил, короче.

Штатский встал, подошел к дивану и посмотрел на замолкший аппарат, потом на меня.

— С кем вы говорили по телефону?

— Ни с кем, — ответил я.

Еще только не хватало запутать в эту историю Людку и Фролыча.

— А почему трубка лежала?

— Откуда я знаю, почему она лежала! Потому что свалилась с аппарата. А можно узнать, в чем дело?

— Сами не догадываетесь?

— Нет.

— А вы подумайте хорошенько. Транспортировка оружия для целей вооруженного мятежа — ничего такого не припоминаете за собой?

Я замолчал. Было понятно, что причиной всему служит оставленный у Николая Федоровича автограф плюс наверняка засекли мою машину при перемещении из Белого дома в гостиницу и установили владельца. Утешало, однако же, что за спиной у меня Фролыч со своими кремлевскими связями и авторитетом. Людка наверняка сообразила, что со мной происходит, до того как успела положить трубку.

Вот так я и оказался в Лефортовском следственном изоляторе. Есть такая народная пословица: «От тюрьмы и сумы не зарекайся». Мудрость первой половины этого изречения я в этот день ощутил, а до второй половины время еще не подошло. Скажу одно: если когда-нибудь еще в жизни надо мной нависнет угроза тюрьмы, хоть на сутки, я честно обещаю поднять лапки вверх и сделать все, что от меня потребуют, лишь бы этот опыт не повторять.

Не потому, что там пытают электрическим током и поджаривают пятки на углях, ничего такого и в помине нет. А потому, что ты в одно мгновение перестаешь быть членом человеческого сообщества и попадаешь в нутро отвратительной бездушной машины, которая совершает с тобой всякие манипуляции, не поддающиеся никакому логическому объяснению.

Меня провели по грязному желто-зеленому коридору без окон. Вделанные в потолок тусклые лампочки под стеклянными плафонами лениво цедили сумеречный свет. Завели в Кабинет со столом и двумя стульями, оставили одного. Через полчаса пришел офицер, мельком просмотрел принесенные с собой бумаги, что-то черканул и очень ловко меня обыскал, изъяв часы, зажигалку, сигареты и брючный ремень. Ушел, ласково прикрыв за собой дверь, еще через полчаса вернулся с протоколом изъятия личных вещей, на котором я расписался. Снова ушел. Прошел час, появился уже другой, и меня повели мыться. Вручили мне аккуратный кусочек хозяйственного мыла размером три на три сантиметра. И только после этого я попал в камеру.

Камера — это такая конура два на три метра. Под затянутым решеткой непрозрачным окном — кровать, впритык к ней умывальник в черных пятнах и с текущим краном, тут же за ним унитаз. На потолке одна лампочка в сорок ватт, тоже за стеклянным плафоном. В двери глазок и открывающаяся внутрь кормушка, рядом с дверью кнопка вызова. Если на нее нажать, то придет дежурный надзиратель. Разговаривать с ним — типа требовать адвоката, прокурора или следователя — бесполезно, а можно обратиться с любой из двух просьб — пожаловаться на плохое самочувствие или попросить открыть форточку специальным железным крючком, который у него всегда с собой. А потом — закрыть форточку, потому что на улице октябрь, а отопление в камере не работает.

Телевизора нет. Книг нет. Газет тоже нет. Над дверью — радио. Его можно включить или выключить. Громкость не регулируется, поэтому чуть слышно.

И все. И ты один. Никто не приходит, никуда не вызывают. Ты умер. А то, что внутри что-то стучит или снаружи чешется, так это просто биологическое недоразумение типа подергивания лапок у дохлой лягушки.

В советских детективных фильмах арестованного сразу же волокли на допрос, где умный седовласый следователь его сразу же либо разоблачал, либо наоборот — признавал в нем честного, но заблудшего члена общества. Но это в кино. А в жизни, как я убедился на собственном опыте, никто никуда не спешит — арестованного маринуют в одиночной камере с неработающей радиоточкой до тех пор, пока он не убедится окончательно, что в системе что-то сломалось и про него просто забыли. Вот когда это понимаешь — это и есть самое страшное. Со мной это случилось на четвертый день, а всего этих дней было сто тридцать один.