Юлий Дубов – Лахезис (страница 42)

Знаете, что меня тогда больше всего тревожило? Я слова Веры Семеновны вспоминал, когда она сказала, что никакие торгаши в их круг никогда не попадут. Ну, на ее круг я плевать хотел, кроме Фролыча мне никто и не был нужен, а с ним мы не разлей вода, а вот не повредит ли это все моей перспективе в системе — это был вопрос. А что если система, вслед за Верой Семеновной, возьмет и скажет: «Нам торгаши полезны, конечно, но место их в прихожей, пусть там подождут, пока мы тут ужинаем».

Конечно, будут деньги, да такие, которые советскому человеку и не снились, вот только заменят ли они высокое чувство причастности, так хорошо знакомое каждому, кто хоть недолго побывал на руководящей партийной должности, причастности к системе, насквозь пропитанной, как при феодализме, сословными предрассудками?

Перед Фролычем такие вопросы не стояли. Он меня на эти кооперативы сориентировал, а сам занимался совсем другими делами, так что на его содействие в будущем я вполне мог рассчитывать, да вот только хватит ли у него сил, если система будет меня отвергать?

Но это я отвлекся в сторону далекой истории, а вообще-то рассказывать здесь надо вот про что.

С утра первого мая девяносто первого года я был у себя в кабинете, в райкоме. Хотя железное правило о непременном дежурстве в праздничные дни уже начинало давать ощутимые сбои, но я все-таки старался традицию поддерживать, а для этого личный пример — штука незаменимая. По телевизору показывали демонстрацию на Красной площади с Горбачевым и Лукьяновым на Мавзолее и стройным колоннами трудящихся внизу. Колонны, несущие портреты Ленина, Горбачева и почему-то Сталина, убедительно демонстрировали полнейший идеологический раздрай:

«Демократии — да!»

«Каждому рабочему — зарплату депутата!»

«Сепаратизму — нет!»

«Плановая экономика, а не приватизация помогла нам в войну!»

«Горбачев, нам нуден социализм!»

— Ну и как тебе? — поинтересовался внезапно вошедший Фролыч.

Я пожал плечами. Если это действо хоть как-то подтверждало фролычевский тезис о неизбежном реванше, то происходил этот реванш крайне робко и ненавязчиво.

Фролыч подошел к телевизору, прибавил звук, потом вернулся к столу и наклонился надо мной.

— Ельцин на этой неделе встречается с Крючковым.

— Зачем?

— Спохватился. Хочет, чтобы Крючков ему организовал российский комитет госбезопасности. Понял, что слишком уж загулял, что от корней отрываться негоже, вот и посылает сигналы — дескать, нормально все, политика политикой, а отношения отношениями.

— А на что он рассчитывает? Крючков его просто пошлет куда подальше. Эти тарелки уже не склеить.

— Не беспокойся, не пошлет. Наоборот как раз. У него уже все готово, у Крючкова то есть. Вплоть до кадровых решений. Как я и говорю — политика политикой, а отношения отношениями.

— Спихнет весь балласт?

— А вот и нет. Я, между прочим, с одним из них только-только расстался. С твоим лучшим другом.

— Это с кем еще?

— С Сережей Мироновым. Будет там шишкой, не самой крупной, но все же. Полковничья должность, между прочим, а он всего лишь майор. Тебе это ни о чем не говорит?

Это могло говорить о разном, в том числе и о том, что Мирону оказано высокое доверие, которое ему довольно скоро придется оправдывать, причем вовсе не обязательно именно перед Ельциным. Троянские кони в комитетских конюшнях испокон веков не переводились.

— А чего он к тебе приходил?

— Усвоил правила приличного поведения. Представился, спросил, не будет ли пожеланий каких или указаний. Про тебя спрашивал, между прочим.

— Чего ему нужно?

Фролыч наклонился к самому моему уху.

— Он мне слил, что списки составляют. Ты там есть. Под вопросом, правда, но включили. Не как самого вредного, но где-то в первой сотне. Он сказал, что может повлиять, пока он еще в центральном аппарате. За этим, собственно, и приходил. Согласовывать. Тебя и еще человек десять.

— Согласовал?

— Ага. Я всех согласовал, кроме тебя. Про тебя объяснил, что ты выполняешь наиважнейшее партийное задание. Рекомендовал в списках оставить, чтобы прикрытие было, но трогать категорически запретил.

— А какое я задание выполняю?

Фролыч перестал надо мной нависать и сел рядом.

— А тебе не все равно? Надо будет — придумаем. Мирон тоже интересовался, а я ему объяснил, что это не его ума дело.

— Это его устроило?

— А куда он денется! Он, ты это имей в виду на всякий случай, идет на повышение и страшно боится какую-нибудь глупость сморозить, как тогда с этой своей самодеятельностью насчет Белова. А перспектива у него хорошая. Поэтому он сейчас ласковый, в глаза заглядывает, совета у всех спрашивает и только что хвостом не виляет. Я просто нового человека сегодня перед собой увидел. Он от меня знаешь к кому пошел? К Николаю Федоровичу. Записался на прием, честь по чести, еще час в приемной высидел. Мне Николай Федорович позвонил потом, говорит — интересный кадр, надо к нему присмотреться. Где-то говорит, я его раньше видел, только не помню, где именно.

— А ты ему не напомнил?

— Да ты что! Зачем? Будет себя неправильно вести, можно и вспомнить. А если все путем, то нечего ворошить старое. Он еще и к тебе завернет по старой памяти, вот увидишь. Всех обойдет, всем поклонится. На глазах растет. Представляешь: только-только разговор пошел про перевод, а он уже утянул секретные списки из сейфа и прибежал кланяться. Способный. Далеко пойдет.

Вот такая у нас состоялась беседа. А потом наступило девятнадцатое августа, по телевизору показали ГКЧП, в Москву ввели танки, и начался знаменитый августовский цирк, известный многим по личному опыту, а остальным по учебникам истории.

Утром двадцать второго Фролыч позвонил и предупредил, что дело начинает пахнуть керосином. Что в целом ситуация под контролем, но возможны всякие эксцессы, поэтому лучше, чтобы меня в райкоме не было. И чтобы там вообще никого не было, кроме дежурного. Потому что сейчас может начаться народное оживление, и не исключены погромы. Через день-другой все уляжется, и тогда он мне скажет, как себя вести дальше. Я спросил, признает ли он, что я был прав, а он ошибался в оценке планов мирового духа, он сказал, что да, но это никакого значения по большому счету не имеет, потому что система — на то и система, что с ней никакому мировому духу не совладать. Надо только немного переждать, не высовываться и не угодить в какую-нибудь идиотскую ситуацию. Вот эти, которые последние два дня громче всех орали, что ура, победа, порядок долгожданный, они — наши люди и хорошие ребята, но круглые идиоты, и теперь их замучаешься из дерьма вытаскивать.

Я распустил людей, опечатал свой кабинет, поехал домой и услышал, как разрывается телефон.

— Константин Борисович, — прозвучал в трубке знакомый голос, — мы с вами встречались, правда очень давно. Не вспомнили? В начальной школе мы вместе учились, потом вы в другую перешли, а я к вам на новогодний вечер как-то зашел. Вспомнили?

— Как же, как же, — ответил я. — Школьные годы чудесные. Сколько лет, сколько зим.

— Не желаете посидеть, вспомнить старые времена? Я тут как раз зашел пообедать в одно местечко. Давно собирался вам позвонить, да все как-то… Найдется у вас полчасика для старого товарища? Вот и хорошо. Знаете такое место — «Пиросмани»? Сразу во второй зал проходите.

Мне по голосу показалось, что Мирон здорово пьян, да так оно и оказалось. Во втором зале ресторана, кроме него, никого не было. Тарелки с практически нетронутыми холодными закусками были сдвинуты на край стола, перед Мироном стояли две уже пустые бутылки «Киндзмараули» и еще одна пустая наполовину. Сам же Мирон сосредоточенно намазывал на лаваш сливочное масло.

— Кушать будете? — заботливо спросил он. — Аф-ф-фициант!

Я заказал бастурму, соленья, отварную картошку, от харчо, узнав, что оно сегодня из баранины, отказался, спросил, кто на кухне, и, когда мне сказали, что там сегодня Дато, попросил принести ачму. Плюс двести грамм водки.

Мирон внимательно слушал, а когда я закончил, то скомандовал:

— И мне всего того же самого, только картошки не надо. Это все убери, а водки принеси бутылку. Я старого друга встретил, мы сегодня отдыхаем.

— На вы будем или на ты? — спросил он, когда официант удалился.

— На вы, — объяснил я, — я общаюсь с водителем, секретаршей, уборщицами и большим начальством. Со своими обычно на ты. Ну так как?

— На ты. Я что хотел спросить… а ты здесь что, часто бываешь, в этом месте?

— Не так чтобы часто. Приходится иногда. Почему ты спрашиваешь?

— Я заметил, что ты даже в меню не заглянул. И по именам их всех знаешь. А я вот в первый раз. Только слышал — кооперативный ресторан, кооперативный ресторан, а ничего особенного. Вино вот только ничего — вкусное. Это то самое, которое Сталин любил, да?

— Если по названию, то да.

Принесли наш заказ, официант наполнил рюмки.

— За встречу, что ли? — предложил Мирон.

— Ну давай.

Мы выпили.

— Зачем звал?

— Поговорить. Просто так. Не виделись давно. Дай, думаю, позвоню.

— А что ж ты, когда позвонил, не представился, не сказал, что это, мол, я, Мирон, что это за шарада с новогодним вечером?

— А так надежнее. Зачем посторонним людям знать, с кем я встречаюсь? Или с кем ты встречаешься. Чем меньше они знают, тем крепче мы спим. Вот так-то. Это, брат Квазимодо, — он внушительно покачал пальцем перед моим носом, — самое главное правило.