Юлий Буркин – Осколки неба, или Подлинная история “Битлз” (страница 12)
– Конечно! Только мне нужно будет забежать домой, а то мама волноваться будет.
– А мне нельзя опаздывать… Знаешь школу «Куорри бэнк»?
– Да, знаю.
Прозвенел звонок. Пора было возвращаться в класс.
– Так ты придешь?
– Приду, – кивнула Синтия. – А можно, я возьму подружек?
– Конечно! – пожал плечами Джон, хотя и подумал, что на свидания с подружками не ходят. С другой стороны, и он ведь пригласил ее не в кино, а на репетицию… – Конечно! Ребята только обрадуются.
Стюарт Сатклифф был не только удивительно одаренным мальчиком, но и редкостным интеллектуалом.
Он единственный из знакомых Джона жил, как настоящий художник, в тесной, заляпанной краской студии в доме на Гамбьер-Террас. «Нельзя писать настоящие картины и нежиться при этом под крылышком у мамочки», – декларировал он. Вместо постели он спал в обшитом черным шелком гробу, который нашел на свалке и этим напоминал Джону Геккельбери Финна с его любимой засаленной бочкой.
Время от времени, к неудовольствию тети Мими, Джон оставался ночевать у Стюарта. Тогда ночь напролет они пили пиво и болтали до хрипоты. Часто Джону казалось, что в своих дискуссиях они подбираются к какой-то великой истине… Но это было только ощущение и ничего конкретного. Своими рассуждениями об искусстве и о прочих реалиях жизни Стюарт буквально гипнотизировал Джона. Его суждения были парадоксальны.
«Хочешь быть великим, приготовься быть изгоем, – объявил он как-то. – Ван-Гог свихнулся и отрезал себе ухо, Рембо сдох от гангрены, Оскар Уальд был гомиком, сел в тюрьму, а через четыре года помер… Все гении портят жизнь себе и другим».
«Мне бы не хотелось никому портить жизнь», – возразил Джон.
«Тогда забудь о славе», – криво усмехнулся Сатклифф.
Сегодня они вместе шли после занятий на репетицию, и Стюарт объявил:
– Я подумал над твоим предложением, Джон. Я готов к карьере звезды рок-н-ролла.
– Ур-ра! – подпрыгнул Джон. Со Стюартом он бывал непосредственным, как ни с кем другим. – Я так и думал! Молодец! Это намного интереснее, чем рисовать картинки.
– Но есть одна загвоздка, – продолжал Стюарт, – играть-то я не умею.
– Это ерунда! – заверил его Джон. – Играть можно и обезьяну научить! Вон, Айвен умеет играть, а что толку? С ним и поговорить-то было не о чем.
– По-моему, ты все-таки поторопился с ним…
– Да он сам! Понимаешь, мне не нужны музыканты, которые не собираются заниматься этим всю жизнь. А у него – то экзамены на носу, то рыбалка, то вечеринка… А играть мы тебя научим! Когда ты говорил, что хочешь быть только художником, мы с тобой и не занимались особенно, чего времени тратить, все равно уйдешь… А теперь – держись! Теперь я от тебя не отстану!
– Ты, наверное, прав, – согласился Стюарт. – Научится всему можно. А искусство не в умении, а в понимании. Вот ты, Джон, понимаешь, что такое искусство?
– Ну-у, наверное…
– «Наверное», – передразнил Стюарт. – Я тебе в двух словах могу объяснить.
– Давай, – Стюарт был единственным человеком, за которым Джон признавал право себя поучать.
– Ты знаешь, что такое буддизм?
– Слышал, – уклончиво ответил Джон.
– Так вот. Буддисты говорят, что Бог взорвал себя на миллионы кусочков, и эти кусочки – души людей.
– Ну?..
– А теперь души хотят снова собраться вместе. Вот, когда парень любит девушку, их души сливаются, и они становятся ближе к Богу, понимаешь?
– Ну…
– «Ну, ну!..» – снова передразнил Стюарт. – Тебе не интересно?
– Интересно…
– Тогда не нукай, а слушай. Когда художник пишет картину, он переносит на холст свою душу, а люди смотрят и приближаются к нему, а значит тоже становятся ближе к Богу.
– Ты гений, Стью! – Воскликнул Джон. – Когда мы играем рок-н-ролл, мне иногда кажется, я летаю…
– Потому-то я и согласился. Живопись сейчас мало кто понимает. А вот рок-н-ролл сегодня, по-моему, самое сильное средство.
Джон не слишком вникал в сомнительные теоретические выкладки Стюарта. Главное то, что тот согласился стать музыкантом, а почему – дело десятое…
– Я вот еще что думаю, – продолжал Стюарт. Они уже подошли к крыльцу школы и остановились, чтобы договорить. – Главное все делать не так, как все. Гений ты или бездарь, будешь делать как все, на тебя никто и внимания не обратит. А вот если – не как все, то гений сразу прославится, а бездаря хотя бы заметят.
– Вот-вот, – подхватил Джон, которому порой казалось, что Стью подслушивает его собственные путанные мысли и приводит их в порядок. – Раз ты как все играть не умеешь, значит точно будешь играть не как все.
– Это не совсем то, что я хотел сказать, – усомнился Стюарт в верности интерпретации своей идеи. – Что-то все-таки и уметь надо.
– Что-то надо, – согласился Джон. – Но что-то я ведь тебе уже показывал…
Это был уже не тот «Куорримен», что играл на «Шоу талантов Льюиса». Пол Маккартни давно стал не только полноправным членом группы, но и вторым ее лидером, и они с Джоном вместе сочинили целую песен. (Из-за того, что Пол – левша, показывая что-то друг другу, они усаживались перед зеркалом.)
Тетю Мими не могли обмануть хорошие манеры Пола. Она не раз ворчала: «Этот маленький пижон Маккартни разжигает костер, гореть на котором предстоит тебе, Джон…» Когда тот подъезжал на велосипеде к их дому и вежливо обращался: «Привет, Мими, можно войти?», она неизменно отвечала: «Конечно нет». Но союз Джона и Пола от этого ничуть не страдал.
Барабанить в группе недавно стал молчаливый коротко стриженный парнишка по имени Норман.
Род Дэйвис, самый дисциплинированный из всех, всё никак не мог смириться с новым стилем и время от времени поговаривал об уходе. А Пит Шоттон появлялся на репетициях скорее в качестве «друга ансамбля», нежели музыканта: в рок-н-ролле его стиральная доска перестала быть актуальной.
Отношение к «Куорри Бэнк Скул» ансамбль имел теперь опосредованное, и его терпели тут лишь потому, что иногда ребята бесплатно играли на школьных вечерах.
– Это еще кто? – лишь переступив порог музыкалки, бесцеремонно указал Джон на щуплого лохматого юнца.
– Это мой друг Джордж, – ответил Пол. – Он пришел посмотреть.
– Ладно, – кивнул Джон. – Хотя лучше бы он слушал. Бери бас, Стью. Поехали. I Saw Her Standing There[7]. (Эту песню они с Полом написали на днях, и считали самой «забойной».)
Чтобы вступить одновременно, Джон задал темп щелчками пальцев, и давая счет:
– Раз, два… Раз, два, три четыре…
И они загрохотали. Но доиграли только до половины песни, когда Пол остановился и запротестовал:
– Нет, так нельзя! – он раздраженно кивнул на Стюарта. – Он ведь совсем не знает партию, играет что попало!
– Ну и что?! – взвился Джон, всё еще находясь под гипнотическими чарами друга. – За то он гений! Он играет не так как все!
– Потому никто так и не играет, что не дураки, – заявил Пол. И его поддержал Род:
– Не знаю, какой он гений, но на басе он играть не умеет. Айвен делал это в сто раз лучше, но ты почему-то выгнал его.
– А ты бы вообще молчал! – начал злиться Джон. Сам Стюарт во время этого разговора несколько раз пытался взять слово, чтобы согласиться с ребятами в том, что игрок он никудышный, но Джон, махая руками, затыкал ему рот. – Тебе, Род Дэйвис, только гаммы играть! Ты ни черта не чувствуешь! Ты мне, между прочим вообще не нужен!
– Ах так? – Род отложил гитару в сторону. – Что ж, пожалуйста. Целуйся со своим Стюартом… – И он вышел из музыкалки, хлопнув дверью.
– Что на тебя нашло, Джон? – заговорил Пит Шоттон. – Почему ты всех оскорбляешь? У нас только барабанщиков – пять штук сменилось. С тобой никто не может играть!
– А тебя никто не спрашивает! Иди лучше постирай носки на своей доске!
Пит пожал плечами и молча вышел вслед за Родом.
«Да что это творится? – думал Джон. – Я ведь так останусь один! Все бросают меня!.. Пит! А я-то думал, мы – друзья на всю жизнь…» Он совершенно не отдавал себе отчета, что во всем виноват только он сам. Вид у него был такой, словно он вот-вот заплачет. Но из транса его вывел Пол:
– Брось, Джон, не расстраивайся. Все равно они ушли бы. Все катилось к этому. А против Стюарта лично я ничего не имею, просто с ним надо немного позаниматься. Да мы прямо сейчас на полчасика выйдем с ним в коридор, и все будет о’кей…
Из какого-то необъяснимого упрямства Джон, несмотря на то, что пыл его уже прошел, глянул на Пола и процедил:
– Вот только ты, мальчик, помолчи. Я вообще не пойму, что ты за человек. У тебя мать умерла. Мать! А ты тут песенки поешь…
Пол побледнел. Никто не знал, как тяжело он переживал смерть матери. Но он видел, как трудно теперь Джиму Маккартни – одному, с двумя сыновьями. Порой им помогали сестры Джима – Милли и Джинни – приготовить обед, постирать, убраться в квартире… Но это была капля в море неустроенности. И Пол сумел взять себя в руки, сумел не показывать своих чувств никому… И вот его упрекнули в этом.