Юлиус Фучик – Вечный день (страница 98)

Только Юрек, сердито попыхивая сигаретой, грубо огрызался в ответ, а когда я многозначительно толканул его в бок, он заметил, пожав плечами:

— И что эти катафальщики валяют дурака? В Люблине измывались над нами и теперь что-то из себя строят!

— Танки с фронта! Истребителям приготовить гранаты! — рассмеялся я, подав учебную команду.

— Им-то хорошо, а тут сидишь в окопе как глиста, а гусеницы этого чудища ползут над твоей головой. Дня четыре потом приходится песок из головы и бог знает еще откуда вытряхивать! А они, черт побери!..

— Меня всегда охватывает какое-то удивительное чувство, когда тридцать пять тонн железа наваливаются на твой окоп. Мы еще в Варшаве имели удовольствие испытать это на себе. А на этих не обращай внимания! Подожди, скоро им будет не до смеха. Как только их катафалки увязнут в болоте или песке, сразу же обратятся за помощью. Вот тогда на них и отыграешься…

— Да ну их! — махнул рукой Юрек. — Пропади они пропадом! Я думаю, куда нас теперь запихнут? Если опять в такие же вонючие окопы, как на откосе, то, вы меня извините, я вряд ли больше выдержу… И что это все хохочут? — окинул он взглядом веселые лица солдат.

— Смейся и ты! Люди радуются, что живы, что светит солнышко…

— Не валяй дурака! — раздавив ногой окурок, тихо проговорил Кренцкий. — Взгляни! Они смеются, а морды у всех перекошены и глаза как у лунатиков… Хи-хи, а на душе?.. — Он не докончил фразы и, махнув рукой, обратился с каким-то вопросом к Жарчиньскому, стоявшему рядом с нами на правом фланге роты.

Испортил мне все настроение, черт возьми! Ясно, что у каждого нелегко на душе. Однако мы уже привыкли к этому. Говорят, бывают люди, которые любят все пересаливать. В партизанах за такую болтовню ребята устроили бы Юреку «темную».

Я и без Кренцкого понимал, что в веселом настроении бойцов, их смехе, беззаботных на первый взгляд разговорах офицеров чувствовалось какое-то напряжение, ожидание чего-то. Это был верный признак надвигающихся серьезных событий.

Стоявший справа от меня Дросик слегка толканул меня локтем и сказал:

— У меня такое чувство, что сегодня ночью начнется наступление. Что-то у всех чересчур праздничное настроение.

— Ты так думаешь? — спросил я.

— А как по-твоему? Ведь неспроста же во всей армии провели перегруппировку сил? Наш полк отвели на отдых. Наверное, нас перебросят на другой участок.

Я покосился на него. Он стоял, слегка наклонив голову, с озабоченным выражением лица. Седеющие пряди волос выбивались из-под глубоко надвинутой фуражки. Я вспомнил его жену, пожилую деревенскую женщину с тихим голосом. Накануне нашего выступления из Варшавы она приехала вечером попрощаться с мужем. Когда Дросик вышел на минутку из канцелярии, женщина обратилась ко мне:

— Когда он уходил в лес, я ему ничего не говорила. А теперь он идет на фронт… Что поделаешь? Надо. Иначе кто же будет защищать родной дом? Я не плачу, не жалуюсь, но у нас трое детей… Вы — его друг еще с партизанских времен. Присмотрите за Франеком там, на фронте. Ведь он — горячая голова…

Вспомнив ее слова, я смутился и еще раз мельком взглянул на своего командира.

— Франек, — сказал вдруг я, теребя ремешок бинокля, — если перейдем в наступление, не забывай, что ты командуешь ротой, и не лезь впереди всех.

— Что это вдруг пришло тебе в голову? — фыркнул он себе под нос.

— Не сердись, но, видишь ли, ты частенько любишь палить из «максима» или охотиться на фрицев с автоматом. Никак не можешь еще избавиться от партизанских методов, любишь делать все сам. А здесь фронт, у тебя рота, и ты отвечаешь за многих людей.

— Тоже мне, яйца курицу учат. Значит, если я — командир роты, то мне самому и стрелять нельзя?

— Можно, можно, только помни: для подобного рода штучек у тебя есть прежде всего я.

— Хорошо, хорошо… Смотри-ка, собственной грудью готов закрыть меня, герой! Знаю. Это жена тебе всяких глупостей в Варшаве наговорила. — Он искоса взглянул на меня и дружески улыбнулся.

В это время подошли командир батальона и советский капитан. Комбат выслушал рапорт о численном составе роты и внимательным взглядом окинул построившиеся подразделения. Советский капитан рассказал нам о принципах взаимодействия танков с пехотой, о современной тактике гитлеровских танковых соединений. Мы слушали его с должным уважением. Но он явно чего-то не договаривал. Все знали, что будет наступление, но когда? Над этим вопросом каждый ломал себе голову. Когда капитан закончил, появился поручник-сапер, который начал разъяснять нам порядок переправы на понтонах. Я сразу узнал его. Это был командир одной из отдельных саперных рот нашей армии. Я видел его до этого в лесу, где он организовал из подручных средств настоящую фабрику по изготовлению лодок и плотов. Саперы рубили деревья, распиливали бревна на доски, стучали с утра до вечера. Располагавшиеся поблизости подразделения проклинали их на чем свет стоит. Только какой-нибудь стрелковый взвод выкопает себе землянки или оборудует блиндажи, замаскирует их дерном и ветками, а то и посеет даже травку в раскопанную землю, как вдруг появляются саперы, вырубают растущие рядом сосны, расставляют свои «козлы», сорят везде белыми стружками, и вся маскировка расположения пехоты летит ко всем чертям. А на эти стружки, как ночные бабочки на свет, слетались «мессершмитты». Вынырнут неожиданно из какого-нибудь облачка и со страшным воем пикируют вниз. Прошитые пулями стружки разлетаются во все стороны. Саперы с криком удирают в близлежащий лес, а пехотинцы, бросив свои пожитки, хватают противотанковые ружья и ручные пулеметы — все, что оказывается под рукой, — и, крича еще громче, отражают воздушный налет противника. После налета пехотинцы заставляют саперов убирать территорию от мусора. Вечером, когда начинала свой «концерт» первая линия обороны, между пехотой и саперами наступало примирение. Поручник садился тогда с гармошкой в руках на какой-нибудь пенек и наигрывал грустные сибирские мелодии или задорные краковяки. Возвращаясь однажды вечером из расположения батальона, я увидел его в окружении пехотинцев, которые выделывали под несложную музыку какие-то выкрутасы.

Помню, один из офицеров назвал поручника Людвиком. И вот этот Людвик стоял сейчас перед построившимся батальоном и рассказывал о порядке предстоящей переправы через Нейсе.

— Вот видишь, — прошептал с удовлетворением Дросик. — Что я говорил? Последние напутствия. Если ничего не произойдет, ночью двинемся…

Его слова вскоре подтвердились. Час спустя мы получили приказ о наступлении. В соответствии с установкой командования мой первый взвод был выделен из состава роты в отдельный разведывательный дозор и усилен пулеметным отделением под командованием Жарчиньского, отделениями противотанковых ружей и гранатометов и отделением саперов с миноискателем. Я ознакомил ребят с поставленной перед нами задачей — форсировать на рассвете реку и прорвать гитлеровскую оборону. Бойцы внимательно выслушали меня, то и дело поглядывая на мощные туши бронемашин, которые должны были поддерживать нас в ходе наступления, и начали спокойно приводить в порядок оружие и снаряжение.

В сумерках ко мне пришел поручник Ришард Шудравский — заместитель командира нашего батальона. Он был невысокого роста, худощавый, с детским выражением лица. Для меня это явилось некоторой неожиданностью, а он как ни в чем не бывало угостил меня сигаретой и завел разговор об актуальных делах батальона. Надо сказать, что после женитьбы поручника Тымицкого Ришард всячески избегал меня. Дело в том, что от имени офицеров батальона он одолжил тогда у меня девятьсот злотых на свадебный букет цветов для начальника. Девятьсот злотых — это среднее месячное жалованье младших офицеров. Практически его хватало только на пару обедов в ресторане или на несколько пачек сигарет, поэтому уже через несколько дней после получения денежного содержания ни у кого из офицеров в кармане не было ни гроша. И я стал жертвой, поскольку перед самым отправлением на фронт предусмотрительно продал доставшиеся мне от отца часы. Итак, я одолжил Шудравскому деньги, считая, что с начальством надо жить в согласии. Офицеры обещали в ближайшую же зарплату сложиться и вернуть мне его долг, однако, получив жалованье, никто из них, разумеется, об этом даже и не подумал. С тех пор я имел все основания обижаться на Ришарда. Однако он смотрел на меня невинным взглядом, пуская колечки дыма из сигареты, и дружески болтал о предстоящем форсировании Нейсе. В бою под Ленино он узнал, что такое наступление в сочетании с форсированием реки. Я тоже немного разбирался в этом. До начала наступления оставалось несколько часов… Девятьсот злотых! Боже мой, как только я мог думать тогда о таких глупостях?..

Поздним вечером мы заняли исходный рубеж. Тесными траншеями второй линии обороны пробирались влево. Толчея невообразимая! Окопы были забиты солдатами. Двое с трудом могли разминуться в узком проходе. В довершение всего каждый из нас был навьючен сверху донизу всевозможным снаряжением. Автоматные диски, полевая сумка, пистолет, ракетницы, бинокль, противогаз и, наконец, автомат в руке и гранаты в кармане. Все это давило своей тяжестью и, самое неприятное, сковывало движения. Рядовым было еще хуже, ибо, помимо оружия, им приходилось таскать с собой вещмешки, нагруженные запасными боеприпасами и противотанковыми гранатами. Некоторые бойцы ворчали: мол, боеприпасы нам всегда подбросят. Однако я придерживался другого мнения. Я знал, что, прорвав немецкую оборону, взвод, являясь отдельным разведывательным дозором, будет стремиться самостоятельно продвинуться как можно дальше. А что нас там ожидает, трудно сказать. В такой ситуации боеприпасы — это жизнь.