Юлиус Фучик – Вечный день (страница 96)

— Одра! Я никогда не видел Одры. Мой отец говорил, что это река польской судьбы.

— Увидишь. Скоро уже…

В голосе старшины слышались пророческие нотки. Яворовский сделал еще несколько шагов и снова натолкнулся на разговор. Никто не спал в эти последние часы перед боем. Люди изливали друг другу свои души, о чем-то спорили, мечтали.

Вдруг в ходе сообщения послышались русские голоса. Первый — требовательный, начальнический тенорок. Вопросы краткие, жестковатые. Отвечал тоже русский: с уважением, но и без малейшего заискивания перед грозным начальством.

— Сколько артиллерийских стволов поддерживают польскую дивизию на этом участке?

— Двести орудий на один километр фронта. Огонь будут вести также танки и самоходные установки.

— С места?

— Танки будут идти в боевых порядках наступающих. Но, собственно, это вторая волна. Впереди наши сталинградские части, гвардейцы Чуйкова.

— Меня интересует, как обеспечено форсирование Вислы польскими национальными войсками, генерал. Я должен доложить Верховному. Это дело не только военное, как вы понимаете, но и политическое.

— Второй эшелон, товарищ Константинов[47].

— Войско Польское во втором?

— Я хотел сказать, что, кроме авангарда поляков, который непосредственно наступает вместе с нами, основные силы Первой Польской армии войдут в прорыв, когда будет обеспечена возможность широкого наступления, охвата всей Варшавы.

— Ставка предупреждает нас, что гитлеровское командование и на этот раз с провокационной целью снова планирует «карательную акцию» против национального Войска Польского, — спокойно ответил тот, кого называли Константиновым. — Как мне известно, за дамбами, прикрывающими этот участок, ничто не изменилось в нашу пользу за последние двадцать четыре часа. Тут, как видно, немцы хотят во что бы то ни стало проучить поляков. Вот их цель. Устроить еще одно кровавое побоище именно в Варшаве накануне ее освобождения. Польские товарищи тоже имеют такую информацию.

— Да, — подтвердил кто-то из поляков. И Яворовскому, который слыхал весь этот разговор, поскольку группа генералов остановилась в двух-трех шагах от его блиндажа, показалось, что он узнал голос генерала Марьяна Спыхальского. — Перебежчики утверждают, что в район Круликарни прибыло много танков. Совсем новенькие «тигры».

— Что такое Круликарня? — спросил Константинов.

— Там в старые времена польская шляхта развлекалась, устраивая охоту… на кроликов. Их убивали тысячами.

— Ага. Неплохая была бы аналогия… — промолвил Константинов. И тоном приказа добавил: — Передайте генералу Руденко — пусть заинтересуется районом Круликарни. Немедленно.

Потом докладывал Спыхальский.

Услышав, что вся будущая администрация Варшавы находится в боевых порядках Войска Польского и что в ближайшем блиндаже — милиция, Константинов с любопытством заглянул и туда.

Яворовский четко отрапортовал невысокому мужчине в черном полушубке, в генеральской смушковой папахе. Широкое с раздвоенным подбородком лицо казалось суровым, взгляд светлых глаз — придирчивым. «Кто он, этот Константинов?» Вспомнилось давно услышанное о человеке, которого Сталин всегда посылает на самые опасные и самые важные фронты. Он поздоровался за руку с Яворовским, еще с несколькими офицерами в милицейской форме. Его пожатие было крепким, дружеским, хотя и в эту минуту лицо оставалось неизменно строгим, сосредоточенным.

В блиндаже тесно, и сопровождающие так и остались в ходе сообщения. Только Спыхальский протиснулся в середину и, сняв конфедератку, растирал себе уши. Заметив это, Константинов сказал Спыхальскому:

— Как только зацепимся за тот берег, — кивнул он в сторону Вислы, — сразу же разворачивайте пункты обогрева. Сохранить боеспособность каждого бойца — задача номер один.

Они снова и снова останавливались. Константинов, здороваясь с командирами частей, подразделений, расспрашивал, как они себя чувствуют, получили ли сухой паек, имеют ли все необходимое. Ход сообщения вывел в ложбинку. Запахло нефтью. Присыпанные снегом, здесь стояли на выгодных позициях танки, «катюши». Вполголоса офицеры докладывали о готовности. Вот худощавый подполковник поприветствовал Константинова как-то необычно: «Сайн байну!» И в ответ последовало то же самое: «Сайн байну!» Яворовский слышал, как офицер назвал свою фамилию — Токарев. Он сказал Константинову, что служил раньше в бригаде Яковлева и принимал участие в штурме горы Баинцаган.

— А кто теперь вашей частью командует? — поинтересовался Константинов.

— Я, товарищ маршал, — с гордостью ответил офицер. — Отдельная Краснознаменная, ордена Суворова… — И еще долго перечислял почетные награды, которыми удостоена его боевая часть.

Константинов вдруг заговорил по-иному, тепло, задушевно:

— Мне приятно встретить вас тут, подполковник Токарев. Правду говорят, что только гора с горой не сходится. Буду рад встретиться в Варшаве. А из халхингольцев, кстати, здесь, на Висле, вы не один. Обязательно нужно будет собраться, как вы думаете?

— Это было бы здорово, товарищ маршал!

— Соберемся. В Варшаве. Согласны, Токарев?

— Согласен!

…Спыхальский направился к двери, за которой скрылся Константинов. Яворовский остался возле оперативного дежурного. Около двух десятков офицеров разных рангов, до полковников включительно, советских и польских, разместились тут, кто где нашел место, тихо разговаривали друг с другом. Табачный дым висел как голубое облако под невысоким потолком.

Вдруг все встали. Прибыли новые люди. Впереди генерал брони Михал Роля-Жимерский, за ним президент Крайовой Рады Народовой Болеслав Берут, вошел командарм Поплавский. Очевидно, они, как и Константинов, обходили блиндажи, землянки, где отдыхали перед боем те, кто пойдет в генеральное наступление.

Яворовский посмотрел на часы: пять утра. Летом в это время уже светло.

Может, от густого дыма и плохой вентиляции, а может, просто от усталости у Яворовского кружилась голова. Сердце билось вяло, как у больного, который долго залежался в постели. Он жадно ловил свежий воздух, врывавшийся в блиндаж, когда кто-нибудь входил или выходил. Если бы не генерал Спыхальский, который мог в любой миг его позвать, Яворовский постоял бы где-нибудь в ходе сообщения, на свежем воздухе.

Хотя бы немножко свежего воздуха! Яворовский вышел.

Сразу полегчало. В ходе сообщения кто-то потихоньку напевал грустную мелодию. Невольно повторил и он хорошо знакомые слова: «Залитый кровью берег Вислы — причина тревоги и боли. Висла, наша Висла в немецкой неволе». И вдруг сверкнул свет, кто-то из блиндажа позвал его:

— Ротмистр Яворовский!

Он повернулся на голос. Из дверей навстречу ему один за другим выходили генералы. Он узнал Константинова, Роля-Жимерского, Поплавского. Последний пригнулся — окоп обычного профиля был для него всегда низок.

Узкий ход сообщения вел на наблюдательный пункт. Командарм Поплавский как хозяин остановился возле часового и пропускал мимо себя руководителей правительства, высоких военачальников. Помигивал фонарь, освещая лица, папахи, конфедератки, гражданские шапки. Белые накидки прикрывали плечи генералов. Прошло много полковников и офицеров ниже рангом, фотокорреспонденты, кинооператоры.

Наконец Яворовский очутился в блиндаже. В той самой комнатке за перегородкой, где советовался с генералами Константинов, а теперь сидел окруженный работниками будущих административных органов Варшавы генерал Спыхальский. Яворовский понял — идет последний инструктаж.

Яворовский присел на скамье у самой двери.

— Повторяю. Товарищ Константинов считает, что наша очередь наступит лишь тогда, когда войска овладеют основными районами Варшавы. Итак, всем ждать моего приказа. Я буду поддерживать постоянную радиотелефонную связь с вами. — Спыхальский вынул карманные часы. — Прошу сверить, сейчас шесть часов двадцать две минуты. Следовательно, через восемь минут на нашем участке начнется артподготовка.

Яворовский перевел стрелку. Его часы немного отставали.

Майор, окруженный телефонными аппаратами, смотрел на часы, и его губы шевелились, будто он считал секунды. Замерли связисты. За перегородкой все затихло, слышно было лишь ритмичное гудение движка, который давал ток радистам дальней связи и освещал блиндаж.

Еще одна минута ушла в безвестность, еще. И по мере того как золотистый кончик секундной стрелки неотвратимо сближался с цифрой 12, в Яворовском поднималась какая-то новая волна настороженности, тревоги, ударяя в виски, учащая удары сердца. Ему вдруг показалось, что собственный пульс сливается с движением часов, что стоит ему лишь затаить дыхание, как остановится время.

— Осталось три, две с половиной минуты… — нетерпеливо разговаривал майор сам с собою и уже держал телефонную трубку возле уха, прикрывая ее микрофон ладонью. Замер на пороге высокий офицер с эмблемой медика, он, видимо, что-то хотел сказать дежурному, но слова так и застыли на устах.

У Яворовского выступил пот на лбу, он почувствовал, как по шее, потом по спине покатилась теплая капля. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, ремешок от часов натянулся, стиснул руку, и теперь удары пульса болезненно отдавались в простреленном плече.

— Внимание! Внимание! — послышалось вдруг за перегородкой. Это «внимание» сразу же повторили радисты, телефонисты, кто хрипло, кто звонко, весело, там и тут, возле Яворовского. Майор вскочил, вытянулся и, набрав полные легкие воздуха, голосом, в котором зазвучал металл, скомандовал в трубку: