Юлиус Фучик – Вечный день (страница 90)
Со всех сторон их окружало растерзанное железо, образуя как бы корзину, наскоро сплетенную из свежесрубленных прутьев лозы. Троекратный залп ударил в ризницу, словно в толстостенный котел, погрузившийся в глубь моря. Остров с самыми красивыми в мире следами ног всплывал из тьмы, и мир принимал его в свои объятия.
Виталий Петльованный
СИРЕНА С МЕЧОМ
Дорога зияла большими и малыми воронками, над нею и сейчас шелестели снаряды, и генерал Чуйков первым надел каску. Командирским шоферам не привыкать. Никакие, кажется, преграды не пугают их. Привислинские дороги протянулись среди непроходимых болот и песков, идут по гатям, через мосты и мосточки. Не спит авиация, непрестанно «прощупывает» тылы вражеская артиллерия. Дорога, как воин, в рубцах и ранах. Хорошо, что не дремлют саперы. Если бы не они, наверное, замерло бы движение в этих древних Мазовецких чащах, выросших на черном торфянике.
Еще один мостик впереди. Дорога к нему, как видно, совсем недавно восстановлена саперами, но на мостике — деревянные «ежи», обтянутые колючей проволокой. Остановилась первая машина, а за ней и все остальные. Из окопчика, хорошо замаскированного среди деревьев, вышел вооруженный автоматом красноармеец. Офицер с машины Чуйкова обменивается с ним паролем. Только после этого красноармеец отдает приказ убрать колючие заграждения. Между деревьями сторожко смотрят своими амбразурами дзоты. За мостиком машины сворачивают влево, вскоре деревья расступаются, и далеко впереди уже угадывается опушка леса. Там голубизна, похожая на утреннее небо или на поверхность большой реки.
У шлагбаума их встречает крепкий, плечистый генерал в полевой форме. Это комдив Логунов. Чуйков издали узнал его. Логунов стоит в окружении нескольких старших офицеров и ждет, пока остановится «виллис» Чуйкова. Оба они — Чуйков и генерал, отдающий ему рапорт, — почти одинакового роста, но командарм немного шире в плечах.
Минут через десять они уже на месте. Сначала трудно что-нибудь заметить — опушка кажется безлюдной. Но, присмотревшись внимательнее, можно увидеть и замаскированные дерном блиндажи, и рыжеватые брустверы ходов сообщения, и прикрытые камуфляжными сетками артиллерийские позиции. Белокорые березы с густым подлеском хорошо прикрывают ход сообщения, по которому продвигаются прибывшие. С каждым шагом местность возвышается все больше и больше. Вот и наблюдательный пункт Логунова. Отсюда видно не только Вислу, но и все, что расположено за него, на плацдарме, который удерживают передовые гвардейские полки: фольварк, за который вот уже вторую неделю ведется бой, высоту Выгода, где засели фашисты. Командарм молчит, но по его лицу можно угадать, что он одобряет выбор НП. Ему нравится и то, что ходы сообщения полного профиля и стенки их оплетены лозой — не нужно каждый раз кланяться пулям, которые сейчас то и дело пролетают над ними. Под ногами тянутся провода телефонных линий, в земляных укрытиях лежат катушки запасного кабеля, телефонные аппараты. Дежурные связисты готовы в любой миг восстановить связь, если она будет нарушена обстрелом.
На наблюдательном пункте много офицеров — представителей разных частей.
— Доложите обстановку! — приказал генерал Чуйков начальнику штаба дивизии, наблюдавшему за обороной противника в стереотрубу. — Прошу, товарищи генералы, ближе. На одну минуту! — Чуйков жестом остановил полковника, приготовившегося к докладу. — Я не успел познакомить вас, — обратился он к собравшимся и, улыбнувшись, положил руку на плечо комдива: — Логунов Николай Иванович, командир дивизии. Прибавлю еще — мой старый друг. Вместе воевали в Сталинграде. Николай Иванович командовал стрелковым батальоном, да, батальоном, а ныне генерал. — Потом повернулся к Межицану: — А это, Николай Иванович, наш польский друг, о котором мы говорили, Ян Межицан. Он богатый! Сколько, товарищ генерал, у тебя танков? Порадуй пехоту, которую будешь поддерживать. И меня заодно. А то не успели мы с тобой о главном поговорить.
Межицан на польский манер приложил руку к конфедератке, потом пожал руку Логунова. Николай Иванович посматривал на Межицана доброжелательно, однако в глазах у него любопытство. Возможно, польский мундир, похожий на парадный, а не на повседневный полевой, вызвал скептическое выражение на лице сталинградца. Чуйков заметил настроение своего друга.
— Ян Межицан тоже сталинградец, как и мы с тобой. Командир танковой бригады. Верно я говорю? — переспросил он Межицана.
— Кстати, товарищ командарм, бригады, у которой одинаковый с вашей армией номер, — напомнил Межицан.
— Ну, тогда порядок в танковых войсках! — радостно воскликнул Логунов. — Но сколько же все-таки танков? И как скоро они смогут вступить в действие?
— Бригаде указан срок сосредоточения, и я уверен, что сегодня к двенадцати часам все машины будут на месте. — Генерал Межицан на миг задумался. Ему нужно было, как он понимал, дать этим людям абсолютно точные сведения, а не цифры, согласно штатному расписанию. Он знал, что по списку в его распоряжении восемьдесят две боевые единицы, но двенадцать танков в ремонте, и неизвестно, когда они возвратятся в свои подразделения. Ну да и не только это… — Если сегодня нужно вступить в бой, — продолжал Межицан, — то в полной готовности будут тридцать машин. Остальные нуждаются в частичном ремонте и пополнении экипажей. Возможно, через неделю нас догонят те, которые находятся на капитальном ремонте. Ощущаем острую нужду в горючем. Правда, командарм обещал подбросить горючее.
Все собравшиеся знали свои сегодняшние скупые возможности, как знали и то, что со взятием высоты Выгода или полуразрушенного фольварка не заканчивается операция. Главные бои впереди.
Чуйков раскрыл свой планшет.
— Прежде всего, где мы с вами находимся? — водил генерал-полковник пальцем примерно в том месте, где расходятся в разные стороны две реки — Радомка и Пилица. На карте они были почти рядом, но расстояние между ними равнялось приблизительно тринадцати-пятнадцати километрам. В этом районе и был тот плацдарм, который назывался студзянским. Полковник уверенно поставил на карте красную точку.
— Наши потери за прошлые сутки? — спросил Чуйков.
— Около ста человек. Из них тринадцать убитых.
Ян Межицан переглянулся с высоким полковником в польской униформе — командиром кавалерийской бригады: многовато. Бой за Вислой не затихал и сейчас, нелегко Логунову.
Полковник докладывал четко, показывая на карте пункты, которыми интересовался командарм. Видно было, что Чуйков не впервые слышит и о лесе Липна Гура, и о разъезде, и о фольварке. Знает, что происходило там вчера и позавчера. Не удивляли его и события последних суток. Атаки и контратаки. Вчера разъезд почти четыре часа находился в руках немецких гренадеров, однако ночью наши пехотинцы выбили их оттуда. Разъезд под обстрелом вражеской артиллерии и танков. С утра его бомбили. По данным разведки, в лесу за разъездом противник сосредоточил свыше тридцати танков. Пока он использовал их небольшими группами, пуская впереди «тигров». Ожесточенные бои идут за кладбище, которое находится под нашим контролем.
Наверное, генерала Чуйкова особенно заинтересовали слова о том, что кладбище на той стороне находится под полным контролем гвардейцев. Он подошел к стереотрубе. Полковник тоже поднял бинокль.
— Напротив кладбища словно бы какой-то островок, — сказал Чуйков.
— Да. И мы его оседлали в первый день. Основной рукав Вислы тут около девятисот метров в ширину. А от острова до противоположного берега примерно сто метров, и глубина небольшая…
— Какая именно?
— Саперы докладывали — полтора метра.
Чуйков оторвался от прибора. Подозвал Межицана.
— Посмотри и ты, генерал. Тебе тут воевать. Обрати внимание на кладбище. Оно на возвышении. Подступы заросли карликовыми соснами. Может, напротив кладбища и переправляться? Нужно хорошенько разведать…
К разговору подключился генерал Логунов.
— Могу доложить, товарищ командарм, на правом берегу полкилометра песков, автомашинам трудно двигаться, а танки пройдут.
— А ты водил когда-нибудь танки, генерал? — сурово посмотрел на него Чуйков. — Знаешь, сколько весит тридцатьчетверка? Если завязнут в песке сорок тонн, то никакими молитвами не поможешь. Тебе, генерал, танки нужны на том берегу…
— Мы приготовили паром на три машины. Тридцать минут туда и тридцать обратно.
— Ну, это уже нечто…
Теперь к стереотрубе приник генерал Межицан. Впереди в самом деле посверкивали многочисленные болота, и только на том берегу Вислы начинались обработанные поля. Ждало косарей пожелтевшее невысокое жито, за ним, ближе к кладбищу, полоски крестьянских огородов. А еще дальше, наверное, картофель, и по нему в разных местах, будто часовые, возвышались подсолнухи. Местность напоминала Яну Межицану его родную Киевщину. Он хорошо помнит реку Ирпень, куда их, курсантов танкового училища, вывозили на машинах на тактические занятия. Теперь он ненароком вспоминает услышанное в юности от матери. Она всегда сравнивала природу приднепровского края с природой на берегах Вислы. Мать вдруг возникла перед его мысленным взором. Горечь подступила к горлу. Матери уже давно нет на свете, и она никогда, возможно, и не мечтала, что ее сын Янек ступит на землю дедов и прадедов своих, да еще в звании генерала! А разве не она все время напоминала Янеку, что не следует забывать свой польский язык! Даже тогда, когда он стал взрослым, продолжала экзаменовать его при каждой встрече. «Спасибо тебе, мама, за все! Ян Межицан не краснеет за плохой выговор, когда разговаривает с жолнежами своей бригады на родном языке».