Юлиус Фучик – Вечный день (страница 16)
Умывшись, я углубился в кустарник, росший по берегу ручья. Черная книжечка была со мной, хотелось заглянуть в нее. Но я колебался, вправе ли читать то, что предназначено только для нее?
Не успел я прийти к тому или иному решению, как меня позвали: «К господину обер-лейтенанту!» Я спрятал книжечку.
Перед домом лейтенанта толпилось несколько солдат, среди них — Альберт Мергес. Альберт поймал мой взгляд и глазами показал: будь начеку! Готовый к любой неожиданности, я вошел в комнату ротного. Он сидел за маленьким, сбитым из досок столом, рядом стояли померанин Кальгес и обер-ефрейтор Шенхальс.
Обер-лейтенант жестом велел мне подойти поближе. «Скажите, — начал он, глядя на меня в упор, — вам известно о каком-то дневнике, который вел Шпербер?»
Спасибо Мергесу, что предостерег меня. Не поведя бровью, я мгновенно ответил: «Нет, господин обер-лейтенант!»
«Как же так?» — спросил он и посмотрел на померанина.
«Ушерт не говорит вам правды, господин обер-лейтенант. Он знает, что Шпербер часто писал что-то в черной книжечке».
Тамм перевел взгляд на меня:
«Вы слышали, что сказал Кальгес?»
«Верно, господин обер-лейтенант. Шпербер иногда что-то записывал в какую-то книжечку. А что он там писал, понятия не имею. Неужели это дневник?»
Померанин зло и обалдело посмотрел на меня. Тамм обратился к нему:
«А вы точно видели, что Шпербер и на гауптвахте что-то записывал?»
«Так точно, господин лейтенант, совершенно ясно видел».
Тамм опять перевел взгляд на меня:
«Известно вам, где сейчас эта тетрадь в виде книжечки?»
«Нет, господин лейтенант!»
Тамм подумал с минуту и спросил:
«Вы разговаривали с Шпербером после его ареста?»
Семь бед — один ответ, мелькнуло у меня в голове.
«Нет, господин обер-лейтенант!»
Он отпустил меня. Выходя, я слышал, как Тамм сказал: «Книжку надо найти во что бы то ни стало, там, наверное…»
Больше я ничего не мог уловить.
Куда спрятать дневник Ганса? Я больше ни о чем не мог думать. Теперь померанин, негодяй, предал Ганса. И откуда только мог он узнать, что это дневник? Знал он, что в нем? Или предполагал? Так или иначе, куда мне деть черную книжку? Закопать где-нибудь? Под доски пола спрятать? Все казалось недостаточно надежным. Да и на крайний случай она должна быть под рукой.
И знаете, где эта книжица оставалась? В кармане куртки. Две недели спустя она уже была в Берлине.
«Тревога! Партизаны!» — этот крик разбудил нас 23 декабря, за день до сочельника. Мы вскочили, схватили оружие и выбежали из дома. Со стороны леса доносилась винтовочная стрельба. И пулемет строчил. Значит, довольно большой отряд партизан. Там, где в слабых сумерках рассвета различались виселицы, шел бой. Мы уже хотели броситься туда, но в этот миг над нашими головами пронесся снаряд — стреляли из орудий с заречных полей. Значит, и с фланга? Половину взвода Тамм послал вниз, к реке. С певучим звуком недалеко упала мина и взорвалась. Положение становилось угрожающим, ведь мы представляли собой только жалкие остатки нашего батальона, и было у нас всего лишь шесть пулеметов.
Скажу коротко, чтобы не утомлять вас подробностями. Ночью нас окружили, но не партизаны, а регулярные войска, в белых маскхалатах и на лыжах, с минометами и автоматами.
Обер-лейтенант Тамм твердо решил укрепиться в деревне, обороняясь до последней возможности, и мы забаррикадировались в домах и сараях.
Я был ранен в числе первых. Близко от меня разорвалась мина, большим железным осколком вспороло мне ладонь, несколько мелких застряли в теле, один покрупнее — в плечевой кости. С той минуты я знаю об этом сражении только со слов других.
Раненные в том же бою, которых позднее вместе со мною отправили в Германию, рассказали мне о событиях этого дня, стоившего нам больших потерь.
Дрались ожесточенно, кольцо вокруг нас сжималось все больше. А Ганс? Тамм заходил в сарай, где Ганс сидел под замком, и вышел оттуда с искаженным от ярости лицом. Потом вызвал к себе Кальгеса. Говорили, будто бы Ганс отказался воевать, заявил якобы, что арестанты не воюют, а русский плен вряд ли страшнее, чем его теперешний. Если действительно он так сказал, то это было крайне неосторожно, он-то ведь знал, с кем имеет дело. Тамм, как мне говорили, пригрозил Гансу — раньше чем последний солдат из нашей роты отправится на тот свет, мы тебе здесь это устроим.
Бой длился до вечера. Особенно губительны были мины, они производили страшные опустошения. От всего батальона к вечеру осталось только восемь боеспособных человек; ранено было тридцать, убитых — около шестидесяти. Те, кто был ранен, вышли живыми из этого боя.
Незадолго до наступления темноты к нам прорвались три наших танка. Русские все-таки не были настолько сильны, чтобы остановить их или уничтожить. Танки ворвались в деревню и оттеснили русских к лесу. Нас, раненых, положили на сколоченные доски, и один танк потащил нас по снегу за собой. Тамм, приказав поджечь оставшиеся избы, отошел под прикрытием танков.
Меня вместе с другими ранеными доставили в Можайск, там прооперировали и через два дня отправили дальше в тыл. В Смоленске я трое суток пролежал в лазарете, и тут мне повезло: с транспортом раненых меня отправили на родину. Ранения от мелких осколков оказались сравнительно легкими, и сильно разворочено было только плечо, да кисть руки изрядно раздроблена, и пока ее лишь кое-как залатали.
— Третьего января я прибыл в Берлин. О своих впечатлениях не хочется распространяться. В огромном городе — ничтожный общественный транспорт, на лицах людей горькая озабоченность, безрадостное, холодное отрезвление.
В госпитале нас выхаживали молодые девушки, мобилизованные по трудовой повинности. От их присутствия на душе теплело. В числе прочего они приносили нам иллюстрированные журналы. Мне достался «Берлинер иллюстрирте». На первой странице красовались снятые крупным планом два фронтовика, сияющие, веселые, в подбитых ватой шинелях, в высоких бурках. Под фотографией строчки: «Наши храбрые солдаты, сражающиеся на востоке, и зимой обеспечены всем необходимым». Дальше я уже не листал, а передал журнал своим товарищам — пусть все наконец увидят, как мы великолепно всем были снабжены. Но теперь все-таки мы здесь, на родине, мы еще раз ушли от смерти, мы возвращены к жизни.
От этого сознания многое представлялось нам теперь второстепенным, мелочным, а многое, наоборот, казалось значительнее и приятнее, чем было в действительности.
Но я уклонился от того, что вас непосредственно интересует, поэтому остановлюсь на наиболее важных моментах. Родители мои живут в Шарлоттенбурге; я получил отпуск, но должен был для лечения ежедневно бывать в Доротеенской больнице. Вы ведь знаете Берлин? Так вот, эта больница на той же улице, где живет Эльфрида Вальсроде.
Очищенный от вшей, вымытый и в новенькой униформе, я как-то под вечер собрался посетить ее. Не скажу, чтобы мне было легко идти к ней; о Гансе я ничего определенного не мог сказать. Удалось ли ему спастись? Попал ли он в плен? Я ничего не знал. Не знал еще и самого ужасного. Тамм, когда остатки его роты с ним во главе отходили от деревни, осуществил свою угрозу: застрелил Ганса. Кто такой Тамм и на что он способен, я отлично представлял себе и все-таки не думал, что он пойдет на такое преступление, как убийство соотечественника.
Квартира профессора Вальсроде была на первом этаже старинного барского дома. Дверь отворила довольно кругленькая особа, вероятно кухарка. Фройляйн Вальсроде я не застал. Не оттуда ли я, не от него ли, спрашивала женщина. Когда я подтвердил, что оттуда, она спросила: может, у меня плохие вести? «Нет, не плохие». — «Слава богу! Фройляйн Эльфрида так волнуется. Уж очень давно не получает никаких писем».
На следующий день я опять пришел. Едва позвонил, как дверь открыли, — и это была она. Затаив дыхание она смотрела на меня в упор.
«Фройляйн Вальсроде, я пришел по поручению Ганса. Мы с ним друзья…»
Она взглянула на мою руку, висевшую на перевязи, и не произнесла ни слова. Жестом пригласила войти.
Пройдя по длинной прихожей, она ввела меня в просторную комнату. Там стоял рояль. Так! Здесь, значит, она музицировала, когда на город сыпались бомбы.
Она сказала:
«Садитесь, пожалуйста! — И: — Сюда прошу!»
Я опустился в кресло, а она села напротив, на диван.
Опять несколько секунд помолчали. Я чувствовал на себе ее оценивающий взгляд, чувствовал в нем и сдерживаемый страх. И я тоже сидел подавленный, растеряв все слова, которые я так хорошо было продумал. Но вот я заговорил, она тут же меня остановила, сказала: «Прошу вас не щадить меня, ничего не смягчайте. Если вы имеете сообщить что-то плохое, говорите прямо, так, как оно есть!»
«Разумеется, фройляйн Вальсроде, я ничего от вас не скрою, все расскажу».
И тут у нее вырвалось:
«Он жив?»
«Да!.. Последний раз я его видел, когда он мне передал для вас вот эту книжечку». Я вынул из кармана черную книжку в коленкоровом переплете.
Она медленно протянула руку, взяла ее, но не заглянула внутрь и положила рядом с собой.
«А почему он не получил отпуска?»
«Как видите, я ранен. К счастью, нетяжело».
«А Ганс здоров?»
«Да!»
«Спасибо вам! С начала декабря я не получила ни единого письма».
«Ну, это понятно. Сейчас, зимой… дороги… И вообще столпотворение. С доставкой почты тоже…»