Юлиус Эвола – Путь киновари (страница 42)
Разнородность, о которой я говорю, касается, помимо прочего, реального присутствия в пифагорействе и в мифе о Пифагоре мотивов, отсылающих к аполлонической и даже гиперборейской перспективе, которая сама по себе расходится с перспективой «женских мистерий», чье влияние пифагорейство испытало и в других своих аспектах. «Чисто индоевропейское и эллинское наследие в пифагорействе частично отражается в концепции вселенной как космоса, как совершенно гармоничного порядка (Пифагор был первым, кто использовал термин «космос»), в ценности всякого предела, пропорции и формы, в этике гармоничного объединения различных сил души, в принципе меры, в оценке и культуре тела (впрочем, эта характеристика контрастирует с другой пифагорейской концепцией орфического происхождения — тела как тюрьмы), в экспериментальном методе применения научных принципов, в любви к ясности и точности в противоположность псевдометафизической и мистической туманности, в ценности пластической красоты… в аристократической и дорийской концепции политического режима (кроме его основы подчеркнуто доктринального характера, а не воинского и царского), в иерархической идее, по крайней мере в отношении концепции подлинного знания». Говоря «по крайней мере», я имею в виду противоположные взгляды на «естественное право», которые в равной степени являются атрибутами пифагорейства — хотя и не в инициатической, а в социальной области. При этом они сочетаются с высокой оценкой и обожествлением женского элемента и иными подозрительными аспектами этой школы. Интересно, однако, что согласно красноречивому комментарию Гиерокла
Другая моя работа, о которой я говорил, — это «Рабочий» Эрнста Юнгера. Она вышла в 1960-м году в издательстве Avio (издатель А. Армандо). В период между двумя мировыми войнами в Германии появилась книга «Рабочий, господство и гештальт», на которую кто-то обратил мое внимание. Ее автор Эрнст Юнгер уже был известен своими текстами, которые, контрастируя с пораженческой и пацифистской литературой первой мировой войны, подчеркивали положительные и духовные измерения, которые может предоставить современная война — до такой степени, что его называли «анти-Ремарком». Но речь идет не о просто писателе. Юнгер в молодости завербовался в Иностранный легион, позже добровольцем принимал участие в первой мировой войне, будучи неоднократно ранен и заслужив высшие награды за доблесть. После краха вильгельмовской Германии он пользовался особым престижем в кругах национальной и воинственной ориентации, символизируя одного из представителей «консервативной революции», о которой я уже упоминал, когда говорил о кругах Центральной Европы, которым в предыдущий период я симпатизировал и с которыми сотрудничал.
Исходная точка мысли Юнгера такова: в современной войне высвобождается нечто стихийное (этот термин употребляется в том же смысле, когда говорят о силах природы), связанное с материалом, то есть с совокупностью технических средств крайней разрушительной мощи («материальные битвы»). Это своего рода нечеловеческая сила, пробудившаяся и приведенная в движение человеком, которой индивид как солдат не может избегнуть: нужно помериться с ней, стать инструментом механизма и в то же время сохранить себя — как духовно, так и физически. Это возможно только для того, кто способен к новой форме существования, сформировавшись как новый человеческий тип, который в центре разрушительных для любого другого ситуаций умеет уловить абсолютное чувство жизни. Однако для этого необходимо полное преодоление образа жизни, идеалов, мифов, ценностей, и, в общем, всего мировоззрения, свойственных буржуазному миру.
Тематику, рассмотренную в опыте современной «тотальной войны», Юнгер стремился обрисовать в отношении всего современного существования в общем, потому что и в нем с пришествием техники и механизации и производных от них явлений проявляется «стихийность» и разворачиваются общие разрушительные и подрывные процессы. Наука и техника, созданные человеком как инструмент господства над природой, почти что обращаются против него самого. Здесь возникает та же проблема: констатируется невозможность опираться на старые порядки и ценности, и, в равной степени, невозможность избежать нынешних процессов. Нужно, чтобы обрел форму новый человеческий тип, способный встретить лицом к лицу эти разрушения активно, то есть будучи их субъектом, а не объектом, принимая их в тех аспектах, которые могут привести к преодолению всего просто индивидуального, к новой активной безличностности, к «героическому реализму», из-за которого ни гедонизм, ни тот же эвдемонизм не смогли бы больше быть главными мотивами существования. Этот реализм, эта безличностность вновь дифференцируют человечество, превзойдя все противоречия и проблемы буржуазного мира и его сумеречных продолжений. Новому типу, который должен выделиться даже на физическом уровне как новая «фигура» мировой истории, предназначенная стать центром, смыслом и господином технической эры, Юнгер дал имя «рабочего» (der Arbeiter), откуда и название данной книги. Естественно, выбор этого имени был неудачным, учитывая то, что для Юнгера речь вообще не шла о социальном классе, о «рабочих», и тем более о пролетариате левой идеологии. Речь шла скорее об общем типе, обладающим аскетическим и в то же время воинским характером и утверждающем свой образ существования, связанный со сдержанностью и чистотой, во всех областях. В своей книге Юнгер рассматривал нынешнюю эпоху как эпоху перехода (смешение музея и стройки) и обрисовывал различные стороны будущей эры «рабочего», в том числе относительно политических структур. В этой связи он отстаивал строгий иерархический принцип и говорил даже об ордене. Его характеристики носили сколь «спартанский», столь и прусский характер, напоминая одновременно орден иезуитов и элиту чистых коммунистов. Очевидно, что Юнгер имел в виду идеал, черты которого обнаруживаются во вчерашних и сегодняшних движениях противоположных знаков, объединенных противостоянием буржуазно-демократическому миру.
Мне давно хотелось популяризовать эту книгу в Италии посредством перевода. Но, перечитав ее, я убедился, что при помощи простого перевода моя цель не была бы достигнута. В этой книге перемешаны части разного достоинства, что может ввести в заблуждение читателя, не способного отличить одни от других, потому что они отражают немецкую ситуацию вчерашнего дня и не принимают в расчет все важные события, произошедшие с тех пор. К тому же возникли некоторые трудности с изданием. Так я оставил мысль о переводе, задумав обширный синтез, основанный в большей мере на выжимках из книги, с отделением неважных или ошибочных частей ради выявления существенного и непреходящего, добавив минимум критики и пояснений. Так родилась вышеназванная работа. Относительно критической стороны я указал, что, учитывая нынешний климат и процветание «Западного» мира, ситуации высокого напряжения, в которых чрезвычайные обстоятельства должны сформировать тип «рабочего», кажутся преодоленными. Однако очевидно, что у «атомной эры» или «эпохи второй промышленной революции» две стороны. Нынешний мир имеет все черты простого перемирия. Наконец, всегда останутся в силе аспекты проблемы «рабочего» в том, что касается не внешних ситуаций, а внутренних разрушений и стихийных сил, восстающих против нынешних структур, особенно если эти структуры имеют рационализированный и совершенный характер. Набросанная мной критика идей Юнгера касается прежде всего двусмысленности типа «рабочего»: здесь существует риск остаться в узких рамках активизма и внутреннего воспитания, лишенных трансцендентного измерения, а отсюда — и всякого преобразующего и способного породить и основать новую иерархию элемента. С другой стороны, достижение этого высшего измерения представляется маловероятным, учитывая то, что во всяком индивиде последних поколений мировоззрение и ориентация, свойственные современной науке, на которой основана техника, а отсюда — и нынешняя цивилизация, становятся чем-то врожденным: а они как раз отрицают это измерение.
В данной книге (и еще больше в гораздо более поздней работе под названием «У стены времени») Юнгер говорил о еще не воспринятой нами «метафизике» мира машин и техники, которая в конце концов проявится и возгосподствует. Аналогичные идеи недавно были высказаны другими авторами; типичным случаем здесь является книга «Утро магов» Повеля и Бержье, имевшая некоторый резонанс. Но, как по мне, это чистые заблуждения — если только не воспринимать термин «метафизический» в буквальном смысле как «то, что находится по ту сторону физики»; в этом случае этот нефизический план можно было бы понять как внутреннюю сторону механизированного и технизированного мира, однако имеющую «демонический» характер, противостоящий «метафизическому» в собственном смысле. В заключении своего очерка я писал, что без осуществления подлинной «мутации» (в том смысле, который этот термин имеет в биологии и в генетике, как предпосылка возникновения нового вида) тип юнгеровского «рабочего» трудно было бы отличить от коммунистического идеала в перспективе фундаментальной материалистической и коллективистской деградации человека. Кроме того, я не преминул заметить, что даже сам выбор термина «рабочий» является подозрительным: это понятие принадлежит по своей сути миру четвертого сословия, последней касты. Красноречивым знаком времен является то, что сегодня говорят о «труде», используя этот термин также в смысле той деятельности, которая с трудом в собственном смысле не имеет ничего общего и которая таким образом переходит на более низкий уровень: я часто об этом говорил.