Юлиус Эвола – Путь киновари (страница 39)

При помощи своего перевода этих отрывков и кратких комментариев к ним я намеревался привлечь к Бахофену внимание и итальянской культуры. Эта книга была составлена еще перед последней войной. В свое время я полагал, что категории, выявленные Бахофеном при исследовании древних традиций, символов и мифов, могли бы быть использованы для доктрины «расы духа»: можно было говорить о солнечном, деметрическом, теллурическом, афродитическом, дионисийском, амазоническом и так далее человеке как четко определенных типах. По просьбе немецкого издателя я даже предполагал развить эту типологию или морфологию в цельную систему. Позже я оставил эту идею и ограничился данной книгой.

Она включает прежде всего обширное и известное введение в главную работу Бахофена «Материнское право» (Das Mutterrecht), которой я дал название «Эпоха Матерей и ее преодоление»; она представляет фундаментальные положения концепции Бахофена, уточняет образ, место, смысл и религиозную основу «гинекократии», ее разновидности и, наконец, переход к отцовскому принципу и к аполлонически-солнечному символу. В других отрывках указаны различные промежуточные стадии. Далее я перевел не менее известное, важное и масштабное введение к «Сказании о Танаквили» (Die Sage von Tanaquil), которому я дал название «Танаквиль, римский мир, Восток и Запад» (Tanaquilla, romanità, Oriente е Occidente). В нем Бахофен пересказывает тезисы своей работы, в которой он приложил свои основные идеи к интерпретации развития и истории Древнего Рима в его глубинном измерении. Возвышение и утверждение Рима у Бахофена представляется как упорная и победоносная (хотя и в некоторой мере тайная) борьба отцовского, олимпийского и уранического принципа против противоположной основы форм жизни, духовности, культа и права, которая в доримской Италии обращалась к противоположному полюсу, к цивилизации Матери и Женщины. Кроме других отрывков — о Дионисе, Аполлоне, этрусках, бессмертии в противостоящих цивилизациях, о Пифагоре, о сакральной основе древних игр и т. д., мне показалось достаточно важным перевести два отрывка, которым я дал название «Изначальный закон и изначальный мир» (II diritto е il mondo delle origini), потому что они отсылают к своего рода «глубинной психологии» юридически-политических и социальных форм. На самом деле Бахофен пытался продемонстрировать, что так называемое «естественное право», со всеми своими следствиями эгалитарно-демократического и коллективизирующего характера, никоим образом не является автономной и универсальной философской концепцией, а по сути происходит от хтонического, лунного и женственного мировоззрения, и, следовательно, имеет своей основой цивилизацию Матерей. Оно отражает специфическую ориентацию, противоположную всему тому, что в ином типе права во многом восходит к отцовскому и мужскому принципу, поддерживая сущностную связь с мужским идеалом государства и патрициата. Легко догадаться о важности очевидных из этой классификации выводов: и первый из них состоит в том, что всякое следование «естественному праву», далекое от того, чтобы быть — как утверждали многие — этически и по-человечески выше следования позитивному праву, является лишь регрессивным явлением. Следовательно, этот смысл генетически присущ всякой эгалитарно-демократической, коммунистической и плебейской идеологии. Его дух является изначальным духом теллуризма и гинекократии (в чем состоит «женская» подоплека всей этой теории). При этом интересно, что первые теории политического коммунизма — переворачивая, естественно, в своих целях эти оценки и обращаясь к идеям американца Моргана, изложенным на достаточно банальном, почти что исключительно этнологическом уровне, — основывались на аналогичной области идей, представляя коммунизм, по меньшей мере как идеал, в качестве «возвращения к истокам» (предполагаемым матриархальным и коллективистским истокам всего рода человеческого).

Честно говоря, «Матери и олимпийская мужественность» только в малой степени выполнили возложенную мной на них задачу. Как и в других случаях, здесь также обнаружилась инертность господствующей итальянской культуры к подобным целям и мотивам исследования истоков, мифа и истории духа. После моей книги в Италии Бахофеном занимались и другие авторы: но они не подчеркивали особое содержание авторского мировоззрения и толкования мифов, на что я в первую очередь обращал внимание.

В тот же период по поручению издательства Longanesi я перевел с немецкого языка известную крупную работу Освальда Шпенглера «Закат Европы». Это дало мне возможность описать в предисловии значение и ограничения этого труда, в свое время имевшего мировой резонанс. Шпенглер принадлежит к тем писателям, кто отбросил прогрессистские и историцистские заблуждения предыдущего периода и кто отдавал себе отчет в сумеречном характере той эпохи, в которой мы живем. Однако он не обладал адекватными ориентирами традиционного характера и поддерживал свойственные нынешним временам искаженные идеи. В своем предисловии я отметил как одну из главных заслуг Шпенглера его вклад в преодоление линейного и эволюционного взгляда на историю, в существенное расширение и обогащение горизонтов. Отрицательным же аспектом стало его утверждение исторического плюрализма и, таким образом, релятивизма. Для Шпенглера существует не «цивилизация» в единственном числе, а отдельные и прерывающиеся цивилизации, каждая из которых представляет собой закрытый сосуд, имеющий, как биологические организмы, рождение, молодость, зрелость и неизбежный закат: этот цикл для каждой цивилизации повторяется через одинаковые фазы и по одному и тому же шаблону. Такая концепция может иметь ценность только для внешней и эпизодической стороны разных цивилизаций; она в значительной степени все упрощает. Кроме того, в шпенглеровской морфологии речь идет больше о некотором роде психологии цивилизаций, основанной на достаточно обманчивом и второстепенном материале, нежели об их философии и метафизике. Тем не менее, главное, что нужно признать в плюрализме цивилизаций — это их принципиальный дуализм: оппозиция традиционных и «современных» цивилизаций (или фаз цивилизаций). Этот дуализм, рассмотренный в «Восстании против современного мира», частично соответствует известной шпенглеровской оппозиции «культуры» и «цивилизации», где первый термин обозначает формы или фазы цивилизации качественного, органичного, дифференцированного и живого характера, а второй — формы или фазы цивилизации рационалистического, городского, механистичного, бесформенного, бездушного характера. Шпенглер достаточно удачно описал облик всего того, что является «цивилизацией», последней сумеречной фазой (в его картине) каждого цикла, но по причине указанной нехватки адекватных ориентиров он имел лишь неполную и неадекватную перспективу «культуры», то есть традиционной цивилизации.

У него совершенно не было чувства метафизического и трансцендентного измерения, составляющей суть всякой подлинной «культуры». Далее, очевидным искажением является отнесение Шпенглером «культуры» к «жизни», «инстинкту», расе и «материнской» основе, иррациональной и почти что бессознательной сущности и бытию, противопоставленным форме «пробужденного бытия», интеллектуального и «одухотворенного». В этом очевидно губительное влияние современной философии жизни и иррационального. В других случаях, не фокусируясь на области истории (в последний раз, например, совсем недавно, в очерке под заголовком «Символ, миф и иррационалистический уклон» (Il simbolo, il mito е la deviazione irrazionalistica), вышедшем в 1960-м году в немецком журнале «Антей» (Antaios)), я подчеркивал, что идеи этого рода отражают исключительно экзистенциальное разложение, к которому привел процесс вырождения. Erleben, простой пережитый опыт и регрессивное отождествление с жизнью с одной стороны, и абстрактное интеллектуальное знание с другой — «бытие», лишенное интеллектуальной ясности, и интеллектуальная ясность, лишенная бытия, — являются двумя частями предшествующего им высшего единства, непонимание чего делает невозможным истинное понимание центра каждой подлинной «культуры» мира истоков, несовременных цивилизаций. Прояснение этого вопроса мне кажется более чем уместным, поскольку различные современные интерпретации символа и мифа отражают как раз эту иррационалистическую ошибку. Вместе со Шпенглером обманывается и Клагес, продолжающий ту же линию, доходя до смешения с «духом» того, что есть просто Verstand, абстрактный интеллект, «противник жизни и души»: и я уже показал, что Юнг двигался примерно в том же направлении.

Из-за великодушия, а также потому что в предисловии к переводу это было неуместно, я не стал останавливаться на выявлении всех ошибок и неточностей в работе Шпенглера. Их было больше, чем удачных догадок: например, некоторые вещи, которые он говорил о буддизме и даосизме, просто заставляли бледнеть от ужаса. То же самое касалось и стоицизма, и грекоримской цивилизации как простой цивилизации «телесного», и так далее. Особого рассмотрения заслуживала знаменитая шпенглеровская концепция «фаустовского человека», созданная им с целью указать на появление типа человека, в котором нужно видеть выражение нашей нынешней «культуры», одного из ключевых факторов кризиса Запада. (В другом случае я описывал «фаустовский» импульс вместе с импульсом к исследованию и неограниченной экспансии, утвердившиеся во многом одновременно с так называемым Возрождением и гуманизмом, как следствие высвобождения во внешнем, «горизонтальном» направлении того метафизического напряжения, которое в предыдущий период было направлено ввысь, «вертикально»). Но идею Шпенглера о «цезаризме» как главном явлении самой сильной фазы «цивилизации» я полагал верной: когда органичная и качественная цивилизация приходит к своему концу и когда уже возникли массы оторванных от корней индивидов, возникают насильственные формы единства, опирающиеся на лишенную истинного узаконения бесформенную и чисто личную власть «великих личностей» в эпоху «абсолютной политики». Я уже высказывал подобные идеи в критике «тоталитаризма» в «Людях и руинах».