Юлиус Эвола – Путь киновари (страница 30)

Ничего подобного не было и не будет написано в той стране, где мне было суждено родиться. Как я уже сказал, как в Италии вчерашнего дня, так и сегодня для «официальной культуры» этой книги практически не существует.

Что касается тогдашней Германии, будет уместным уточнить контекст, в котором проходила моя работа. Как иностранец из союзного государства я пользовался своего рода иммунитетом: я мог высказывать такие идеи, которые для немца при нацистском режиме были бы сопряжены с риском угодить в концентрационный лагерь. Речь шла об идеях, которые могли бы скорректировать пришедшее к власти политическое движение, усилить его положительный потенциал и бороться с отрицательным. Как известно, термин «Третий Рейх» изобрел не Гитлер: он позаимствовал его у авторов из течения «консервативной революции», которые придавали ему духовное и традиционное содержание, обращаясь при этом к идеям, весьма похожим на отстаиваемые мной. Некоторые из этих писателей, перейдя в оппозицию, видели в нацистском использовании этого термина и этого символа оскверняющую узурпацию. Для тайного фронта правых речь шла о постепенном приближении к первоначальной идее, и мой вклад здесь мог оказаться полезным. В принципе, некоторые другие идеи, поднятые на щит национал-социализмом, могли бы вновь войти в эту перспективу: прежде всего это Ordensstaatsgedanke, то есть идеал государства, управляемого не каким-нибудь демократическим «господствующим классом», а орденом, элитой, сформированной идеей, традицией, строгой дисциплиной и таким же стилем жизни. Здесь было нужно также противостоять так называемому «расизму», а для этого нужно было устранить предпосылки, питавшие эту тенденцию в Германии.

Об этом я скажу чуть ниже. Итак, в Центральной Европе вплоть до второй мировой войны я занимался деятельностью именно этого рода при помощи вышеуказанных текстов, участия в конференциях и налаживания различных контактов. Я говорю «в Центральной Европе», потому что в Вене, где я часто проводил зиму, я обнаружил весьма плодородную почву. Здесь я познакомился с представителями правой мысли и древней аристократии — в частности, а также с группой под руководством философа Отмара Шпанна, действующей на похожем рубеже. Здесь я тесно сотрудничал с принцем К. А. Роханом, располагавшим важными связями.

У меня вырисовалась идея, хорошо воспринятая в указанных кругах, о координации действий тех, кто в Европе в какой-то мере мог представлять традиционное мышление на политико-культурном уровне. Примерно в 1936-м году с целью установить соответствующие контакты я предпринял некоторые поездки по Европе. В одной из них — в Румынии — я свел личное знакомство с Корнелиу Кодряну, главой румынской «Железной гвардии», одной из наиболее достойных и духовно ориентированных личностей, которых я встретил в национальных движениях того времени. В Бухаресте я познакомился также с Мирней Элиаде, который после войны получил известность из-за своих многочисленных трудов по истории религий, с которым после этого я все время оставался в контакте. В это время он входил в окружение Кодряну и уже знал о деятельности группы «Ур».

Период Оси должен был стать для меня крайне благоприятным временем ввиду того, что я «в гибеллинском духе» выражал надежду на взаимодополняющую встречу римского и германского миров и давно уже предлагал «миф о двух орлах» в качестве точки отправления возможного европейского восстановления. Но в Италии в этом духе не было сделано ничего по причине тупой системы процветавших здесь официозных кланов, систематически саботировавших всякую живую инициативу. Дошло до парадокса: в этом культурном обмене партийные «иерархи» задействовали даже католических сектантов, проявлявших крайне антинемецкие чувства — как, например, Гвидо Манакорда, автора книги «Лес и храм» (La selva е il tempio), в которой германский дух был искажен до неправдоподобия. С величайшим негодованием эти круги восприняли тот факт, что меня приглашали на конференции и встречи в Германии и что в этой стране я находил признание, не будучи ими назначен и «уполномочен». Один раз они даже попытались воспрепятствовать моей поездке, осложнив визирование моего паспорта. Для решения этого вопроса пришлось лично вмешаться узнавшему об этих интригах Муссолини.

Моя деятельность во внешней области не должна привести к той мысли, что в этот период я отвлекся от традиционных дисциплин. Прежде чем рассказать о последней фазе моей активности в контакте с политическими силами, я скажу, что в конце 30-х гг. я подготовил две свои главные книги, посвященные мудрости Востока — полной переделке «Человека как могущества» (по внешним причинам и из-за последующих событий эта книга смогла выйти только после войны в издательстве Восса) и, позднее, системной работе по первоначальному буддизму под названием «Доктрина пробуждения — Очерки о буддистской аскезе» (La Dottrina del Risveglio — Saggio sull’ascesi buddhista). И эта книга вышла намного позже — только в 1943-м году, в издательстве Laterza.

В каком-то смысле этой второй книгой я заплатил свой долг перед доктриной Будды. Я уже говорил о решающем влиянии, которое одно из его учений имело для преодоления кризиса, через который я прошел после первой мировой войны. Впоследствии я стал использовать буддистские тексты на практике каждый день для поддержания сознания, отделенного от принципа «бытия». Принцем из рода Шакьев был указан путь внутренних дисциплин, который я чувствовал во многом близким себе — настолько, насколько я чувствовал чуждым себе путь аскезы на религиозной основе, прежде всего христианской.

В своей книге я предполагал выявить подлинную природу первоначального буддизма — доктрину, до невероятной степени искаженную как в большой части последующих форм, когда вследствие своей популяризации и распространения буддизм стал более или менее религией, так и в представлениях о буддизме на Западе. В реальности сущностное ядро учения имело метафизический и инициатический характер. Интерпретация буддизма как простой морали, имеющей своей основой сострадание, гуманизм, бегство от жизни (ибо «жизнь есть страдание») чрезвычайно поверхностна, плоска и мелка. Напротив, буддизм определяется стремлением к необусловленному, утверждающемся в самой радикальной форме, исследованием того, что превосходит как жизнь, так и смерть. Не сколько «страдание» нужно превзойти, сколько беспокойство и случайность всякого обусловленного существования, имеющего в своем начале, корне и основе жажду — жажду, которая по самой своей природе никогда не угасает в обычной жизни, интоксикацию или «манию», «невежество», ослепление, ведущее к отчаянному, замутненному и алчному отождествлению Я с той или иной формой бренного мира в вечном течении становления, сансары. Нирвана является ничем иным, как обозначением отрицательной задачи — угасания (метафизических жажды и «невежества»). Его положительным аналогом является просветление или пробуждение (бодхи), откуда и слово «Будда»: это не имя, а титул, обозначающий «Пробудившийся». Именно поэтому я назвал свою книгу «Доктрина пробуждения».

Согласно историческому Будде, эта доктрина в ходе времен была утеряна. В Индии ритуализм, пустота и высокомерная и застывшая спекуляция касты брахманов сделали ее скрытой. Будда вновь утвердил и вновь возвестил ее, и, по правде говоря, на ее формулировку повлияла его природа: он был не брахманом, а принадлежал к касте воинов. «Аристократический» характер буддизма, присутствие в нем мужской и воинской силы (одним из обозначений вести Будды является выражение «рык льва»), приложенной к нематериальному и непреходящему уровню — таковы черты, которые я выявил в изложении этой доктрины, что открыто контрастировало с ее искаженными квиетистскими и гуманистическими интерпретациями.

Другим подчеркнутым мной аспектом являлся тот факт, что буддизм — всегда рассматриваемый мной в своем сущностном и аутентичном ядре — не может называться религией в господствующем, теистическом смысле этого слова: но не потому, что он является простой моральной доктриной и не доходит до религиозного уровня — напротив, он превосходит его. Буддизм не является религией точно так же, как всякая инициатическая или эзотерическая доктрина не может называться «религией». Стремление к необусловленному несет буддийского аскета за пределы бытия и бога бытия, за пределы небесного и райского блаженства, рассматриваемых им как узы. Таким же образом все иерархии широко известных божеств для него вновь принадлежат миру конечного, случайности сансары, которую нужно превзойти. В текстах повторяется формула: «Он превзошел этот и другой мир, узы человеческие и узы божественные, оба вида цепей он разорвал». Поэтому конечная цель, Великое Освобождение, здесь тождественна цели чистейшей метафизической традиции: это над субстанциональная вершина, предшествующая как бытию, так и небытию и всякой фигуре личного «бога» или «создателя», и равным образом высшая по отношению к ним.

Но моя книга, переходя к подобным уточнениям и набрасывая доктринальные сущностные рамки буддизма (например, указывая на смысл теории «связанных причин», ведущих к конечному существованию, существование не-Я, проясняя недоразумение теории реинкарнации и т. п.), в первую очередь рассматривает практическую сторону «аскезы» буддизма, основываясь непосредственно на его текстах. Часто обращение к элементам других эзотерических учений позволяло мне видеть дальше и больше востоковедов и даже современных представителей буддизма.