Юлиус Эвола – Путь киновари (страница 26)
Что касается католицизма, то я понимал его как следствие невидимых влияний «провидения», которые, очистив первоматерию христианства, создали структуру с «традиционными» чертами: положительный и иерархический элемент, корпус ритуалов, символов, мифов, в некоторой степени тех же догм. В этой степени в абстрактном смысле католицизм приобрел аспект частной манеры выражения Традиции и, опять же в абстрактном смысле, был наделен возможностью перенести свое содержимое за пределы уровня простой религиозности на метафизический и интеллектуальный уровень. Именно в этой перспективе я представил вторую возможную форму возвращения к католицизму, — форму, не являвшуюся регрессивной и гибельной. В этом случае католицизм представлялся не пунктом назначения, а точкой старта и должен был быть очищен от всего того, чем он является на практике, от своего сниженного уровня и несуществования в нем основательной «внутренней доктрины». В качестве заключения этого по необходимости сводного анализа я писал следующее: «Для лучших, для несломленных возвращение к католицизму во многом может иметь положительную ценность, поскольку составляет первый шаг в направлении, которое должно с неизбежностью вывести их за пределы католицизма в узком смысле к традиции поистине универсальной, единой и вечной, где вера может дополниться реализацией; символ — путем освобождения; ритуал и таинство — деянием могущества; догма — символическим выражением того абсолютного и несокрушимого знания, которое является нечеловеческим, и в этом качестве живет в «героях» и в «аскетах» — в тех, кто освободился от земных уз».
Эта высшая возможность была, естественно, более чем проблематичной. Само собой разумеется, что на этом пути большую, специфически христианскую, часть католицизма нужно было или «исправить», или отбросить полностью — как нужно было отбросить и претензию на уникальность, исключительность и превосходство христианства, и миф об историческом Христе как «Сыне Божьем», искупителе и спасителе всего человечества, в силу этого несравнимого ни с каким иным создателем религий или божественным «аватаром»: единственной существенной вещью было бы символическое и эзотерическое измерение. Интеллектуальный и метафизический элемент должен был уничтожить эмоциональный, сентиментальный и набожный — но этот последний, будучи изначальной христианской субстанцией, составляет основу католицизма, не поддающуюся коррекции.
С другой стороны, я легко признавал, что «перед лицом «спиритуалистической» путаницы католицизм еще может сохранять свое значение». К тому же, «тот факт, что личности, знакомые только с пустыми построениями профанной философии и плебейско-университетской культуры и вредными влияниями современного эстетизма, индивидуализма или романтизма, «обращаются» в католицизм и тем самым демонстрируют некоторую способность обрести высшую внутреннюю серьезность, нам — авторам «Языческого империализма» — не может казаться нежелательным. Это уже что-то, и это лучше, чем ничего. Вера и послушание не в сентименталистском, пассивно-женственном, а в мужском, героическом и жертвенном смысле — это уже намного выше и сложнее, чем все «утверждения» дурного индивидуализма».
Эти фразы подтверждали отчетливо антисекулярную позицию, далекую от всякого вульгарного антиклерикализма, что всегда было свойственно моей ориентации. На самом деле я всегда испытывал больше уважения к смиренному и невежественному католическому священнику, чем к любому известному представителю «культуры» и мыслителю (включая сюда представителей любой «католичествующей» философии).
Уже Генон поставил вопрос «традиционной» интеграции католицизма не только на индивидуальном, но также и на общественном уровне: в его положительном решении он видел (см. «Кризис современного мира») возможность возрождения Запада. Естественно, со стороны католических иерархов на подобные
Таким образом, это положительное направление возвращения к католицизму относилось к некоторым отдельным индивидам, наделенным особой квалификацией, которые, однако, не могут рассчитывать на подлинную опору. Более того, так как они регулярно соблюдают обряды и находятся в орбите католицизма, они должны внимательно следить за тем, чтобы их незаметно не унесло психическое течение, соответствующее этой традиции, взятой не абстрактно, а в своей конкретике. Дело в том, что так называемое «мистическое тело Христа» является коллективным психическим течением, которое не поощряет стремление к сверхъестественному и трансцендентному, а, наоборот, связывает и парализует всякое высшее призвание.
Мимоходом можно упомянуть, что в 30-е годы я провел некоторые личные исследования, проведя небольшое время инкогнито в монастырях тех орденов, которые считаются главными представителями аскетико-созерцатсльной католической традиции — у цистернианцев в их главной обители, у кармелитов и бенедиктинцев старого устава.
Возвращаясь к «Маске и лицу», я хочу сказать, что признание «традиционных» аспектов католицизма ограничивалось в книге специфическим уровнем затрагиваемых в ней вопросов (защита личности, «спиритические» опасности, смысл подлинно сверхъестественного); что же касается прочего, то, как я уже сказал, речь шла о рассмотрении на абстрактном, чисто теоретическом уровне. Оставался неразрешенным вопрос об исторической функции католицизма на Западе — как наследника, несмотря ни на что, первоначального христианства, в противостоянии с другим полюсом — полюсом духовности не жречески-созерцательного, а царского и активного характера. Ценные ориентиры в этом отношении были зафиксированы в моей главной работе о морфологии цивилизаций и философии истории, изложенная в которой точка зрения значительно расходилась с точкой зрения Генона.
Следовательно, в «Маске и лице» были представлены критерии ориентации и объективного разделения в неоспиритуалистском лагере. Эта книга должна была также устранить всякую двусмысленность в отношении отстаиваемых мной положений, которые не являлись ни «теософскими», ни «оккультистскими», ни «масонскими» или им подобными. Однако мало что изменилось. Представители профанной культуры не понимали этих критических различий; все то, что находилось далеко от их лагеря и их ежедневной «умной глупости» (удачное выражение Шуона), было как бы погружено в ночь, в которой все коровы черные. С другой стороны, именно эта книга окончательно превратила меня во врага всего лагеря неоспиритуалистов, теософистов, антропософов, спиритистов и им подобных, в отношении которых я не скупился на критику и на чьи ошибки, фальсификации и отклонения я указывал. Они не обладали достаточным интеллектуальным уровнем, чтобы это понять: толкования, основанные на серьезном культурном и критическом аппарате, были для них недоступными и неприятными, так они привыкли к вульгаризации и самой банальной адаптации, необходимых для их сентиментальных запросов или вкуса к необычному и к «оккультному». Правильный путь — держаться вдали как от спиритуалистических отклонений, так и от банальностей и условностей официальной культуры, следуя при этом определенному методу, критериям серьезности информации и объективной критики последней — был для них малообещающим. Именно это ограничивало распространение моих книг на указанные темы. Но именно на этом пути я предпринял попытку выполнить одну задачу — задачу, в выполнении которой у меня было мало предшественников.
«ВОССТАНИЕ ПРОТИВ СОВРЕМЕННОГО МИРА» И МИСТЕРИЯ ГРААЛЯ
В хронологическом порядке сразу же после «Маски» идет, возможно, моя самая важная работа. Это «Восстание против современного мира» (Rivolta contro il mondo modemo) — книга, вышедшая в первом издании в издательстве Hoepli в 1934-м году, а во втором — в издательстве Восса в 1951-м году. Сказать по правде, ее название не соответствует содержанию, потому что это не полемическое сочинение (полемика и «восстание» являются здесь лишь следствием): оно посвящено исследованию морфологии цивилизаций и философии истории. Отправной точкой является разоблачение регрессивного характера современного мира и современной цивилизации; но главным отличием от авторов прошлого и сегодняшнего дня, выражавших аналогичные идеи и иногда призывавших к реакции или реконструкции, является сильное расширение перспективы и указание ориентиров, необходимых для понимания подлинной природы современного мира и всей важности его кризиса: ориентиров, которых недостает у всех более-менее популярных авторов, в последнее время обращавшихся к данной теме, за исключением Генона.