Юлиус Эвола – Империя Солнца (страница 35)

Эти идеи Генона в своих общих аспектах кажутся нам полностью приемлемыми, и их строгую формулировку, с подчинением истине и только истине без всяких компромиссов, нужно поставить ему в заслугу. Когда же мы переходим от общего к частному, к «мирской» перспективе и к символам, необходимым для реального действия, мы, однако, вынуждены сделать некоторые оговорки.

Что касается Востока, то точка зрения Генона должна быть пересмотрена ввиду того, что с момента появления первого издания его книги многие вещи изменились, и изменились быстро. С каждым днём становится всё очевиднее, что сам Восток, представляющий традиционную цивилизацию, проходит через кризис. Китай уже можно не принимать в расчёт. В Индии националистические и модернистские течения всё больше набирают силу. В арабских странах и даже в Тибете царит беспорядок. Таким образом, большая часть геноновского Востока, кажется, становится вещью прошлого. Те области Востока, в которых благодаря непрерывной связи традиционный дух ещё жив, и которые могли бы выполнить функцию, о которой мы говорили выше, нужно ещё найти — и при допущении, что мы их нашли, это будет какая–то маленькая и скорее исключительная группа благородных душ, течением событий обречённых играть всё уменьшающуюся роль в исторических судьбах своих народов. Нужно надеяться на то, что по крайней мере этим маленьким группам удалось остаться невосприимчивыми к модернизирующим влияниям, которым, к сожалению, поддалась большая часть жителей Востока, пытающаяся рассказывать о том или ином аспекте своей цивилизации в Европе или в Америке. Иначе задачи — в том виде, как они поставлены Геноном — будут лишены самого важного своего условия своего решения.

Таким образом, мы должны повторить, что идеи, выраженные Геноном, могут быть принятыми со скепсисом в той мере, в которой они отправляют нас на поиски того, что могло бы послужить нам моделью, на нынешнем Востоке, рассматриваемом как цивилизация per se. Также нет никаких причин ожидать, что ситуация может измениться в ближайшем будущем.

И здесь следует сделать некоторые замечания о циклических законах, весьма важных в традиционном учении, и на которые сам Генон часто ссылается. В отличие от оптимистичных прогрессивистских мифов XVII–XVIII веков, эти законы говорят о постепенной утере духовности и традиции—тем большей, чем дальше ушли от точки отправления; и все отрицательные и критические свойства современной цивилизации оправданы фактом того, что они соответствуют последней фазе цикла—фазе, называемой в Индии «тёмной эпохой», Кали–югой, описанной много веков назад в словах, поразительно точно отражающих облик нынешнего Запада.

Можно сказать, что эпицентром «тёмной эпохи» сегодня является Запад. Поскольку эти законы всё же обладают всеобщей важностью, нельзя исключить, что завтра может быть найдено решение всех частностей в отношениях между Востоком и Западом. Ввиду того, что мы, люди Запада, очень быстро двигаемся по пути вниз, мы также находимся ближе к конечной точке нынешнего цикла, и это значит, что мы также ближе и к точке начала иной, следующей цивилизации, в которой традиционные формы будут живы. Отсюда правомерно заключить, что, подчиняясь этим законам, Восток должен будет пройти ту же via crucis, что и мы, и ещё быстрее — просто вспомните о Китае! Таким образом, вся проблема состоит в том, смогут ли западные силы с успехом выйти из кризиса, преодолеть нулевую точку цикла. Если так будет, то Восток вполне сможет оказаться в точке, в которой сегодня находится Запад, когда последний уже пройдёт «тёмную эпоху». В таком случае отношения между Востоком и Западом могли бы изменить свой характер на прямо противоположный.

Согласно такой точке зрения, всё то, что Восток представляет из себя, —не его элита, но его нынешняя цивилизация в общем—в определённом смысле оправдано фактом того, что он (Восток)не достиг в циклическом процессе точки, достигнутой Западом. Поэтому, говоря в общем, те ориентиры, что Восток может нам обеспечить, обладают скорее идеальным, нежели реальным смыслом, и не нужно смотреть слишком оптимистично на перспективы получения реальной помощи в деле сопротивления силам, действующим сегодня во всём мире и делающим трудным овладеть собой иначе, нежели применив тактику «оседлать тигра».

При рассмотрении возможности перестройки Запада согласно указаниям, которые смогли бы не только спасти его от катастрофы, но также и поставить его в авангард исторического движения, когда будут приведены в движение силы нового циклического периода, и при исследовании специфической точки зрения, принятой Геноном, нужно рассмотреть следующий принципиальный вопрос. Генон полагает, что одна из причин кризиса современного мира состоит в теоретическом и практическом отрицании приоритета знания, созерцания и чистого интеллекта над действием.

Генон придаёт этим терминам значение, сильно отличающееся от обычного. Он использует их для того, чтобы выразить духовную деятельность, связанную с трансцендентным порядком тех чисто метафизических принципов, у которых всегда есть постоянный фундамент во всякой здоровой традиции. Очевидно, что никакое возражение относительно утверждаемого приоритета созерцания не может и возникнуть, если под действием подразумевать беспорядочную, непросвещённую деятельность без определённых целей, подчиняющуюся исключительно конъюнктурным и материальным соображениям, стремящуюся только к мирским достижениям, которая сегодня и является единственной формой действия, которую признаёт и которой восхищается современная цивилизация. Но если она рассматривается как чистая доктрина, то здесь ситуация иная. Нужно вспомнить, что созерцание—или чистое знание—и действие всегда соотносились с разными кастами: первое—с жреческой, второе—с воинской или царской (брахманы и кшатрии, используя индийские термины). Созерцание—это символ, имеющий в первую очередь религиозно–священнический характер, в то время как действие—это символ воина и царя.

Сказав это, мы должны вернуться к учению, о котором во многих случаях говорит сам Генон: этой двойственности сана в самом начале не существовало—две власти объединялись на высшем уровне, который был в одно и то же время и царским, и жреческим. Древний Китай, первоначальный индоарийский период, Персия, архаичная Греция, Египет, первоначальный, а затем и имперский Рим, Халифат, и так далее—все цивилизации говорят об этом. Два сана разделились и часто даже противостояли друг другу как следствие взаимного непризнания, возникшего как результат регрессии и вырождения. Но в таком случае ни одно из двух направлений не может требовать абсолютного приоритета над другим. Оба возникли одинаковым образом и оба далеко ушли от изначального идеала и традиционного состояния: и если бы у нас было намерение реставрации этого высшего уровня в некоторой форме, то каждый из двух элементов, жречески–созерцательный или воинственно–активный, нужно было бы взять в качестве элемента фундамента, точки отправления. В таком случае действие нужно интерпретировать правильно—не в современном, а в традиционном смысле—смысле Бхагавад–гиты, или исламского джихада, или аскетических рыцарских орденов западных Средних веков.

«Личное уравнение» Генона не позволило ему дать адекватное признание всего этого и привело к приписыванию исключительной важности точке зрения на действие как на вещь, подчинённую созерцанию. И этот односторонний взгляд не остался без последствий для проблемы возможного восстановления Запада.

Нельзя сомневаться, что западный мир и западный человек характеризовались приоритетом действия; Генон сам это допускает. Далее, если традиция в универсальном смысле по своей сути метафизическая, а не человеческая, она, тем не менее, допускает различные формы, соответствующие различным склонностям и господствующим квалификациям народов и обществ. Так вот, в первую очередь самому Генону и не удаётся объяснить его же утверждение, что у единственной формы традиции, бывшей приемлемой для Запада, был религиозный характер—то есть, в лучшем случае, обращённый к созерцанию как к идеалу. Здесь можно установить чистые факты, но нельзя говорить о традиционной форме, наиболее подходящей для специфического характера людей Запада, склонных главным образом к действию, которые в отсутствии традиции, преобразовывавшей и объединявшей идеалы действия, заставили деградировать последнюю в те материалистические и грубые выражения, которые всем нам известны.

Кроме того, до пришествия христианства у Запада были традиции иного типа, и цивилизация Средних веков не подчинялась только лишь идеалам знания и созерцания. Достаточно только напомнить о важных гибеллинских проявлениях этой цивилизации, чьё подлинное величие и глубинное значение даже сейчас мало поняты.

Но если мы рассматриваем будущее, то есть возможность реставрации Запада на традиционных путях, то возникает тот же вопрос. Если Запад склонен к действию, тогда действие и должно быть отправной точкой, и нужно заклеймить как еретическое и антитрадиционное всё то, что не основывается на предпосылке приоритета действия над созерцанием и знанием, односторонне интерпретированным. Напротив, нужно изучить чисто традиционные формы цивилизации, уделяя особое внимание всему обладающему метафизическим, а не исключительно человеческим характером, но имеющему в качестве своей основы символы действия. Только у традиции такого типа можно было бы реально что–то заимствовать для наций Запада, взяв что–то органичное, созвучное и эффективное.