Юлианна Винсент – Развод. Я (не)твой подарок, дракон! (страница 2)
А она в ответ лишь густо краснеет и смотрит в пол, словно надеясь, что он растворится вместе с ней.
Вот он, повысив голос от досады:
“Да скажи же что-нибудь! Хоть слово! Я что, зверь?”
А она, бедняжка, только вздрагивает и крепче сжимает края платка — того самого, поеденного молью, который, как выяснилось, был модным атрибутом не только у советских бабушек, но и у забитых жен.
Хотя, откровенно говоря, забитой ее сложно было назвать, ведь Рикард ни разу на нее руки не поднял. Но его молчаливого недовольства, его разочарованного взгляда оказалось достаточно, чтобы она хотела исчезнуть.
“Что за чертовщина? — пронеслось у меня в голове, пока картинки мелькали, как плохо смонтированный фильм. — Я вчера пол мыла, радовалась свободной жизни, в красном купальнике сознание теряла, а сегодня я — какая-то Галия с комплексом затворницы? Это что, клиническая смерть? Или мне в примерочной на голову упал весь стеллаж с бикини?”
Между тем Рикард, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос об осквернении чести, продолжал смотреть на меня взглядом, от которого даже у меня, ветерана партийных собраний, внутри все екало. Но отступать было некуда. Позади — только подушки и чужая жизнь.
— Прости, — выдавила я, опираясь на воспоминания Галии. Голос прозвучал непривычно тихо. — Я… я не со зла. Голова раскалывается.
Он слегка откинул голову, изучая. Казалось, золотистые искры в его глазах немного потухли, сменившись привычным раздражением.
— Вечно с тобой одно и то же, — проворчал он, но уже без леденящего гнева. — То голова, то сердце, то настроения нет. Я женился на женщине, а получил тень. Отец твой, да упокоится он, клялся, что ты скромная и добрая. Он не упомянул, что ты еще и безвольная.
Я внутренне фыркнула:
“Да уж, Галюня, — фыркнула я внутренне. — Не того тебе мужика папаня в мужья выбрал! Надо было тебе моего Николая предложить с его консервативными взглядами!”
— Я пыталась, — сказала я вслух, снова следуя шаблону Галии.
Но потом что-то во мне взбунтовалось. Может, отголоски тахикардии после утренней “свободы”, а может, просто накопившаяся за семьдесят три года злость на всех мужей, требующих одним им известной “нормальности”.
— А ты пытался? — я подняла на него взгляд, полный вселенской женской досады. — Не требовать, а… помочь?
Рикард замер, будто увидел призрак. Видимо, Галия так никогда не говорила. В его глазах промелькнуло что-то вроде изумления, но тут же потонуло в волне нового недовольства.
— Помочь? — он произнес это слово, как незнакомое. — Женщина, я дал тебе все! Крышу над головой, одежду, статус! Ты хозяйка в Хельгарде! О чем еще речь? Я не нянька для робких девушек. Мне нужен партнер. Равная по духу. Та, что не забьется в истерике, когда во двор въедут чужеземные всадники. А ты…
Он сокрушенно махнул рукой и в этом жесте было столько фатального разочарования, что даже мне стало почти обидно.
И тут до меня наконец дошло. Ясность, резкая и неумолимая. Я не сплю. Это не сон. Каким-то невероятным, абсурдным образом я, Галина Петровна Ворошилова, оказалась в теле какой-то Галии, жены какого-то очень важного горца, которому страсть как надоела грустная жена и подавай ему веселую да активную.
Видимо, Вселенная слишком буквально восприняла мое желание поехать в Дагестан.
“Хотела приключений, бабушка? — словно сказал мне голос свыше. — Получай. Теперь развлекайся!”
Рикард тяжело вздохнул, отойдя к окну. Его могучая фигура заслонила свет.
— Мне все это надоело, Галия, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было отчеканено из стали. — Я хочу развода.
“А вот это я уже где-то слышала сегодня, — мысленно съехидничала я. — Или это было уже не сегодня? Какое, кстати, сейчас число?”
— Но заниматься бумагами мне сейчас некогда, — продолжил он, обернувшись. Взгляд его был холоден и деловит. — На носу важные переговоры с южными соседями. И я должен предстать перед ними как человек с крепким тылом. С достойной женой. Которая ведет себя как хозяйка Хельгарда, а не как мышь дрожащая.
Он сделал паузу, давая мне понять весь ужас своего положения.
— Поэтому с завтрашнего дня ты переселяешься в нижние покои. В комнаты для прислуги. А я… — он выпрямился и в его осанке появилось что-то безжалостно-решительное, — буду выбирать себе новую жену. Такую, какая мне нужна. А ты… будешь жить там, пока у меня не найдется время решить твою судьбу.
Он вышел, не дав мне сказать ни слова. Дверь закрылась без хлопка, но окончательно. Я осталась сидеть на огромной кровати, в теле незнакомой затворницы, в мире, где меня только что отправили на карантин за несоответствие идеалу.
“Нижние покои, — усмехнулась я про себя, глядя на резные своды потолка. — Выбор невесты. Решение моей судьбы. Да, Николай, твоя записка выглядит просто трогательной открыткой в сравнении с этим”.
Глава 3
Меня переселили с быстротой и эффективностью, достойной депортации неугодного элемента.
Служанка, тоненькая темноволосая девушка по имени Лина, бросила мои скромные пожитки на узкую кровать в каморке размером с нашу с Колей прихожую и удалилась, не скрывая торжествующей усмешки.
Да, я помнила эти взгляды, которые она бросала на Рикарда из-под опущенных ресниц и эти ядовитые шепотки с другими служанками за спиной у “бледной хозяйки”.
В голове Галии отложилось: Лина считала себя куда более достойной кандидаткой на место у очага вождя.
Что ж, дурочка, получай и властвуй. Можешь начинать мыть полы в моих бывших покоях в преддверии приезда новых хозяек.
Комнатка, впрочем, была не такой уж и ужасной. Чистая, с небольшим окном, из которого открывался вид не на парадный двор, а на задворки, конюшни и дальние холмы.
“Нижние покои” звучало унизительно, а вот “комната с видом на свободу” — уже куда поэтичнее.
Первым делом я подошла к треснувшему медному тазу, служившему умывальником, чтобы взглянуть на свое новое отражение.
И обомлела.
Из воды на меня смотрело мое же собственное лицо. Не точь-в-точь, конечно, но — основа.
Пепельные, чуть вьющиеся волосы, заплетенные в тусклую, невыразительную косу. Зеленые глаза, точно такие же, как у меня, только без той искорки, которую Коля когда-то называл “бесовской”, а потом — “старческой дурью”.
Черты — мои, но стертые, размытые грустью и каким-то хроническим испугом. Если бы эта девушка в отражении не носила на лице маску жертвы, если бы ее плечи не были ссутулены под невидимым грузом, она была бы… чертовски привлекательна.
Я объективно понимала, глядя на отражение, чем она привлекла Рикарда. Он, наверное, думал, что взял в жены тихую русалку, а получил вымокшего, перепуганного цыпленка.
Ирония судьбы: меня, Галину, всю жизнь пилили за неугомонность, а ее — за чрезмерную тишину. Вселенная определенно где-то сильно перепутала провода.
Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела еще в прошлой жизни.
В памяти тут же всплыл самый теплый и сытный образ в этом ледяном Хельгарде: кухарка Марта.
Полноватая, невысокая женщина с руками, привыкшими к тяжелым котлам, и глазами, в которых жила неиссякаемая доброта. Она единственная не шепталась, не смотрела с жалостью или презрением.
Она просто подкладывала Галюне в тарелку самые вкусные куски и ворчала:
“Кушай, дитя, а то ветром сдует!”, — и вздыхала, когда тарелка убиралась почти нетронутой.
Сердце у Марты было большим, а мозги, подозревала я, — не лишенными житейской хитрости.
Кухня оказалась царством ароматов и благотворного хаоса. Марта, красная от жара печи, орудовала у огромного стола, усеянного овощами.
— Барышня? — ее глаза округлились от удивления, когда я появилась в дверном проеме. Она отложила нож и потерла руки о фартук, делая шаг ко мне. — Ты чего тут? Тебе чего-нибудь принести? Не следует тебе тут, внизу, быть…
— Марта, есть очень хочется, — сказала я максимально просто, садясь на табурет у двери. — Можно я тут посижу? И… если останется что-то с твоего волшебного стола…
Женщина растаяла мгновенно. Через минуту передо мной дымилась тарелка густой похлебки с куском темного, душистого хлеба.
— Ешь, родная, ешь. Видали дела-то какие… — она сокрушенно качала головой, следя, как я с неприличной для Галии скоростью уплетаю обед. — Несправедливо это. Мужики они все такие… им подавай то, чего нет.
— Марта, — начала я осторожно, обмакивая хлеб. — Скажи, а есть ли возможность…
Кухарка сразу насторожилась. Ее добрые глаза стали серьезными. Она оглянулась на дверь, прислушалась к звукам с двора и понизила голос.
— И не думай, дитя. Ой, не думай даже. Земли эти — его. Леса — его. Дороги сторожат его люди. До ближайшего чужого селения — три дня скачки на хорошем коне. А ты и на лошадь-то, поди, не заберешься. Найдет. Ой, как найдет. И тогда…
Она не договорила, но махнула рукой и в этом жесте был весь приговор.
— Но он же будет занят, — не сдавалась я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, бунтарская настырность. — Завтра, сказал, невесты съедутся. Смотрины, конкурсы красоты и хозяйственности. Ему будет не до меня.
— Так-то оно так… — Марта задумалась, потирая подбородок. — Шум-гам будет знатный. Дней на пять, не меньше. Пока всех примет, пока выберет… Но кордоны-то не снимет, дитя. Лучший план — это сидеть тихо, делать, что скажут, и ждать. Авось, новая хозяйка добрее будет, не прогонит.