Юлианна Клермон – Брошенка. Шанс для двоих (страница 7)
Она разливает борщ по тарелкам и одну из них ставит передо мной. Зависаю над исходящей паром тарелкой и вдыхаю божественный аромат. Желудок протестующе урчит. Дань требует. Его одним только запахом не наполнишь.
– А потом? Бросили?
– Да не то чтобы. Вяжу иногда. Но уже не так часто. Под настроение.
Передо мной появляется пластмассовый стакан с надписью на крышке «Сметана». Зачерпываю ложкой белоснежную субстанцию и опускаю в тарелку. Цвет борща меняется с багрово-красного на ярко-розовый.
Отправляю в рот первую ложку. Боже… Это безумно вкусно!
Я тоже умею и люблю готовить борщ, но так у меня никогда не получится.
– Это божественно вкусно, – сообщаю женщине. Но по смеющимся глазам понимаю, что она все эмоции уже прочитала на моём лице.
Сама не понимаю, в каком моменте съедаю полную тарелку и прошу добавку. Осознаю это, только когда Мария Яковлевна ставит передо мной новую дымящуюся порцию.
– Простите, – шепчу, опуская глаза и чувствуя, как вовсю пылают щёки, и пощипывает уши. Блин, дорвалась до еды. – Я как с голодного края.
– Знаешь, Юночка, – довольно смеётся коллега, присаживаясь на стул и придвигая поближе свою тарелку, – я частенько смотрю телевизор, и однажды в какой-то передаче про еду прозвучала такая фраза: лучший комплимент повару – это пустая тарелка. Так вот, – она многозначительно поднимает палец вверх, – я со своей стороны считаю, что лучший комплимент повару, это когда у него просят добавку. Так что успокойся и ешь.
Вторую порцию ем уже спокойно. Смакую. Отлично понимаю, что всеми этими разговорами ни о чём просто забиваю эфир, вытесняя навязчивую картинку, где к моему мужу тянутся пельмешного вида и размера ярко-алые губы. Но мне это действительно сейчас очень нужно.
После пьём с Марией Яковлевной горячий чай, болтаем о погоде и мировых новостях. На улице лето, но в квартире не жарко, потому что солнышко уже спряталось за моим домом…
Моим, да…
Бывшим моим. Теперь правильно говорить: «за домом, где я всё ещё прописана».
Мысленно стону.
Витя же сказал, что я должна из квартиры выписаться, а я и забыла.
Неожиданно внутри поднимается волна протеста.
А с какой стати я ему что-то там должна?
Я, конечно, не собственник, но и выписать меня насильно он не может, иначе бы не потребовал сделать это самой.
Злюсь всё больше. Даже чашка в руке дрожит, и топлёное печенье в пальцах крошится прямо на стол.
А вот возьму и не выпишусь! И плевать я хотела на Витины приказы. Что он мне сделает? Изобьёт? Нет, не посмеет! Он никогда на меня руку не поднимал.
И тут же вспоминаю полный ненависти и едва сдерживаемой ярости взгляд, от которого хотелось слиться с обстановкой, стать невидимкой, частью мебели.
Ёжусь.
А вдруг раньше не поднимал, а теперь поднимет?
Да и зачем мне его квартира? Доли моей там нет. Единственное, чем я ему со своей пропиской помешать могу – продать её, если он вдруг захочет. А так ещё заставит меня часть коммуналки оплачивать… Из-за прописки.
Нет, всё же надо выписаться.
Просто потому, что не хочу больше с ним ничего общего иметь. Чтобы спать спокойно.
Вся моя любовь к нему сегодня днём испарилась, будто её и не было никогда. Осталась только обида за то, что у самого рыльце в пушку́, а виноватой меня сделал. И ещё жуткое чувство брезгливости. Словно я все эти годы в липкой паутине жила, не замечая этого, и только сегодня очнулась.
– Юночка, – слышу, как зовёт меня Мария Яковлевна, отрываюсь от окна и перевожу взгляд на неё. – Ты о чём задумалась? Пойдём, может, в зал? Там сейчас одна передача начнётся, я её каждый вечер смотрю.
Улыбаюсь, ставлю кружку, снимаю с колен пригревшуюся трёхцветную кошку, глажу мягкую шёрстку и встаю со стула.
– Спасибо, Мария Яковлевна. Не обижайтесь на меня, но я лучше пойду. Надо пораньше спать лечь. Не выспалась.
– Так завтра выходной, – пытается уговорить меня женщина.
Киваю.
– Да, знаю. Но у меня с утра есть одно важное дело. И… спасибо вам за ужин. Вашему Пашеньке очень повезло с женой. И мне тоже с вами повезло.
Обуваюсь, снова выслушивая наставления не переживать и не накручивать себя. Клятвенно заверяю, что даже не собираюсь.
Так и не рассказала ей, что в обед случилось.
Всё понимаю, но вслух это произносить не хочу. Почему-то кажется, что, озвучив это, я будто в грязи изваляюсь.
Выхожу на улицу и направляюсь в сторону своего нового временного жилья.
Иду через свой бывший двор, и внезапно ноги словно прирастают к земле. Силюсь сделать хоть шаг и не могу. Глазами буквально пожираю открывшуюся картину – к моему бывшему подъезду подъезжает машина мужа. Витя выходит, обходит машину, открывает пассажирскую дверь и подаёт кому-то руку.
В первый момент не понимаю – это к нам его мама приехала? Зачем?
Но в следующую секунду меня словно ведром холодной воды окатывает – из машины выходит та самая пельмешная блондинка.
Это что же? Что получается? Я была права?! Дорожка в квартиру давно нато́рена?!
Всё-таки жаль, что я ему тогда ветеринара не вызвала.
Кобель похотливый!
И даже соседей не стесняется.
Стою, как приклеенная, посреди двора, и, конечно, мой интерес не остаётся незамеченным. Блондинка окидывает меня высокомерно-удивлённым взглядом и что-то негромко говорит Вите.
Оглянувшись и тут же отпустив её руку, мой почти бывший муж быстрым шагом направляется ко мне. На подсознательном уровне понимаю, что с таким перекошенным от злости лицом ничего хорошего он мне не скажет, поэтому разворачиваюсь и спешу уйти в другую сторону.
– А ну, стой! – слышу грозное в спину и срываюсь на бег. Хорошо, что я в кроссовках.
Но от моего мужа не убежишь. Что мои кроссовки против его длинных ног? Даже если бы они были с прикрученным к ним турбо-двигателем, сомневаюсь, что меня бы это спасло.
Чувствую болезненную хватку на локте, после чего Витя резко разворачивает меня на сто восемьдесят градусов, и я едва не впечатываюсь носом в широкую накачанную грудь. В нос ударяет запах до боли знакомой туалетной воды. Вот только если раньше я могла вдыхать его часами, то сейчас с трудом подавляю рвотный позыв.
– Убери от меня свои грязные руки! – резко вырываю локоть, отступаю на шаг. Нестерпимо хочется протереть кожу в том месте, где он касался. А лучше вымыть хозяйственным мылом и сверху антисептиком обработать, чтобы не заразиться его сволочизмом. Выгнал жену, чтобы иметь возможность таскать домой эту змею подколодную? Подонок! Морщусь от брезгливости. – Мне противно!
Вижу, как у него зрачки сужаются.
– Ты как со мной разговариваешь? – рычит, нависая.
Бесится.
И я внезапно завожусь ещё сильнее.
– Что, не нравится? Я с тобой теперь только так общаться буду! Привыкай, ми-и-илый! – тяну последнее слово, вкладывая в него максимум презрения, и отступаю ещё на шаг. Не потому, что боюсь, а потому что невыносимо находиться рядом. Потому что ненавижу. Искренне. Всей душой, всем сердцем. Так же сильно, как раньше любила.
– Следишь за мной? – цедит он сквозь зубы, а я изгибаю губы в презрительной улыбке.
– Я? За тобой? Очень надо! Кто ты такой, чтобы я за тобой следила? – фыркаю. – Открою тебе секрет, ми-и-илый, – ну понравилось мне так говорить, и ещё больше понравилось наблюдать, как его от этого колбасит, – я свободный человек, поэтому хожу там, где хочу. И никто, а тем более ты, мне не указ!
Он молчит. Кривит губы, сверлит меня злобным взглядом. Впервые мой почти бывший муж получил отпор от вечно покорной жены, и что-то не спешит привычно продавливать дальше.
Трус!
Получил сдачи и сразу яйца поджал.
Понимаю, что разговор ни о чём закончен, разворачиваюсь и собираюсь уйти, но внезапно в голову приходит идея.
Снова разворачиваюсь, киваю на застывшую у машины жертву пластической хирургии и добиваю:
– И скажи своей даме сердца, чтобы рубашки постирала и погладила, а то на работу ходить будет не в чем. Да своими губищами пусть поосторожней размахивает – помада её плохо отстирывается, а бесплатной домработницы у тебя больше нет.
С огромным удовольствием наблюдаю, как у почти бывшего мужа вытягивается лицо. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я перебиваю, возможно даже первый раз в жизни: