Юлиана Лебединская – Вне контекста (страница 6)

А потом осознала: она понятия не имеет, что с долгожданным простором делать. Дом сконструировать – это запросто, этому её учили, а обустроить квартиру, да ещё и такую непривычно большую… Да ещё и на фоне постоянной заботы обо всём небоскрёбе… В общем, помощь ребят пришлась кстати. Они сделали резные перегородки, отгородив места для отдыха и для работы, вдоль окон расставили диванчики серебристого цвета и стеклянные кофейные столики с металлическими ножками – так, чтобы хозяйка в любую минуту могла присесть и отдохнуть, на окнах – шторы с узором «льющаяся вода», на светлых стенах – черно-белые картины, над каждой – по светильнику. Посередине квартиры соорудили небольшой фонтан и даже запустили в него разноцветных рыбок. На каком складе их откопали? Где-то рядом с болонками, не иначе. И тумбочки со шкафом умудрились разместить гармонично и удобно, а сама Сильвия их двигала-двигала…

Одним словом, ценные ребята.

Но обращались к ним не все небоскрёбцы. Кое-кто отказывался из-за странной солидарности с гением Святославом. Гений же… Сильвия скользнула взглядом по обшарпанным стенам, немытым окнам, розетке, что болталась на проводах, убогой люстре.

Что же случилось с когда-то талантливым человеком?

Она вышла из комнаты.

Остановилась в коридоре, перед кремовой розой, льнущей к стене. Первый розовый саженец – подарок от Илькина. «На память. Когда ещё увидимся», – резонно заметил он в тот раз. Наставники редко покидают свои локали и ещё реже – заглядывают в чужие. Простым же жителям это вообще не под силу.

Чудные цветы напоминали одновременно и вьюнок, и розы. «Небоскрёбный сорт, особый!» – объяснил тогда Илькин. Розы-вьюнки прижились в небоскрёбе, и жителям понравились – они их поливали, подрезали. Особенно баба Надя старалась. Болонок у неё тогда ещё не было, а как дивные цветы увидела – даже духом воспрянула. И так рьяно бросилась их удобрять, опрыскивать, подвязывать, пересаживать, а заодно – и за общей территорией ухаживать, что Сильвия назначила её старостой десятого уровня. После этого растения ещё сильнее разрослись, радостно стелились по стенам, украшая их мелкими ароматными бутонами.

В локали Илькина бутоны большие. И воздух у него чище. Но как бы ни любила Сильвия простое очарование посёлков, небоскрёбы всегда ближе были. Роднее. Понятнее. Когда-то она мечтала застроить родной город уникальнейшими многоэтажками. Представляла, как станет архитектором с мировым именем.

А теперь города нет, зато есть высотка. Её собственная – железобетонная спираль ДНК высотой в четверть километра. Символ начала начал. И пусть в её городе всего один дом… Будут и другие! Она подошла к окну, залюбовалась панорамой, пока ещё бутафорской. Огни вечернего города, небоскрёбы – один другого краше, многоярусные башенки со шпилями; башни-«штопоры»; высотки, похожие на космические ракеты, с облицовкой из цветных металлических панелей со встроенными светоидами; трёхсотметровый «кирпичик» с волнообразными террасами, создающими впечатление, что по стене непрерывно течёт вода…

У неё столько планов! И больше никаких бюрократов-зануд!

Сегодня мегаполис – лишь красивая картинка, ею можно любоваться, но нельзя приблизиться. Вообще нельзя выйти за пределы двора небоскрёба-спирали – симпатичного, с качелями, беседками, скамейками, но единственного пока в этом мире, а потому огороженного высоким забором. Но однажды шаг за шагом, высотка за высоткой – она возведёт новые дома и дворы, построит свой мир. Это ж скольких людей тогда можно будет проявить!

– Вы и от неё тоже избавьтесь.

Сильвия вздрогнула, вмиг переключилась. Посмотрела на девушку с рыжими короткими волосами и синими глазами. Нахмурилась.

– Я всё видела. Не вините Святослава, – девушка схватила её за руку, заглянула в глаза и порывисто зашептала. – Они из него энергию вытянули. Всю. Не смотрите на меня так. В нашем мире ведь всё возможно, верно?

Сильвия кивнула, попыталась отстраниться.

– Каждый делает то, что умеет, – продолжила рыжая девица.

А Сильвия параллельно отметила, что зовут ее Вика, она – из новеньких, проявилась вместе с пятилетней дочерью, Ланой, в отличие от матери – кареглазой и темноволосой. Живёт на тридцать втором этаже. Старостой там Пётр, химик-технолог, отзывался о новой подопечной неплохо, но без восторга. Испытания ещё не прошла, но уже не раз замечена в компании гения Рассветного.

– А они только и умеют, что на чужом горбу выезжать. Они и раньше Святика использовали, а сейчас развернулись на всю катушку. Уж не знаю, как, но перетянули на себя все его умения, все таланты. Вот увидите, если эту коварную Ирку убрать, он мигом воспрянет духом и встанет на ноги.

Сильвия, наконец, освободилась от хватки рыжей. Бред какой-то. С другой стороны, как верно заметила Вика, «в нашем мире возможно всё».

– Я подумаю над вашими словами. Спасибо.

И пошла по коридору к лифтам. Вика же радостно бросилась к двери Рассветного.

Контекст Художника

Капитан высок, плечист да бородою рыж.

Но на бело-чёрном рисунке выходит он просто плечистым и весьма бородатым, а росту неопределённого. Подбородок квадратным получается, а бледную голубизну глаз не передашь. Художник скользит по рисунку взглядом тоскующим, суёт в папку небрежно. Чистый лист вынимает. Разгуливает по седьмой палубе – любит он пассажирскую зону, персонал незаметен, нахальных матросов здесь вообще не встретишь, пассажиры больше собой заняты и своим местом на лайнере, на чужие дела глядят мало.

Художник уходит вглубь палубы, задерживается у барной стойки, здесь нынче сеньора Равиоли дежурит, жена мадридского миллионера – молодость вспоминает. Дама в вечернем платье, с бриллиантами на пышной груди, с высокой причёской иссиня-чёрных волос и ловкостью рук необычайной – коктейли в бокалах смешивает один за другим. Чем не муза для творца? Но Художник иную модель примечает: мужчину с прищуром хитрым, мимикой богатой и лысою макушкою, роста среднего, телосложения обычного, только чуть ссутуленного. В прошлом – писатель известный, русский, но последние годы живший в Испании. Сейчас – такой же пассажир лайнера, как и все здесь, никому не нужный. Алексеем зовут или просто Алексом, а фамилию не помнит художник. На «В» что-то. Или – на «Б». А может, и на «Д» вовсе. Лень вспоминать, кому нужна она, фамилия?

Взмах руки, карандаш пляшет в пальцах. Художник на стойку опирается, скукоженный силуэт набрасывает.

Бывший-известный бродит между столиками, проходит мимо бильярда, за которым обычно и Капитан сыграть не прочь, смотрит на сложенные треугольником шары, руки потирает, затем приближается к Художнику, вплотную становится и говорит, по своему обыкновению, быстро-быстро.

– Опять шаржами балуешься? Нет бы что-то красивое, волны, вот, например, ветер, чайку, слушай, нарисуй чайку, а? Моя невеста чаек любит, над волною нарисуй, а я тебе спасибо скажу.

– Это никому не нужно, – отмахивается вяло Художник, намечает линию глаз, носа.

– Что ж, не хочешь чайку, нарисуй рыбу, золотую, с длинным хвостом, я невесте подарю, чтобы желания её исполнялись всегда, трудно тебе, что ли?

– Это никому не нужно, – танцует карандаш по бумаге, переходит Художник к надбровным дугам.

– Да что ты всё время «не нужно, не нужно», слов других не знаешь? Шаржи твои очень нужны кому-то, да? А я вот жениться собрался, несколько лет не мог решиться, а как сюда с Анюткой попали, понял – уж если мы даже здесь вместе оказались, значит, так тому и быть, судьба, значит, жениться.

Внизу за смотровым окном плещет волной море, брызгает на нижнюю палубу, качается лайнер, крутит штурвал рыжебородый капитан, хохочет. Бутафорский, разумеется, штурвал. На корме торчит, потому как нравится капитану огромное колесо, что приключениями пахнет и историям дерзкими. И плевать ему, что неуместно оно на новомодном лайнере. Определил на нижней палубе и крутит в свое удовольствие. И хохочет – радостно ему. А в ходовой рубке, как положено, современная панель управления имеется, и рулевой за ней – Никита, рыжий мальчишка с волевым подбородком, на Капитана похожий. Только глаза у него ярко-голубые, а не бледные, выцветшие, как у отца.

Пляшет карандаш по кругу, возникает штурвальное колесо над головой бело-чёрного Алекса.

– Завтра во время ночных купаний свадьбу и устроим, так Капитан сказал, – тарахтит между тем бывший-известный. – Ты же придёшь? Только не говори, что тебе и это не нужно, приходи, я ждать буду, и Анютка – тоже, она тебе привет передавала, кстати, вот так вот.

И ретируется прочь, довольный.

Художник смотрит писателю вслед, а память услужливо рисует картину. День, когда возникает на палубе парочка мокрая да продрогшая. Мужчина с хитрым прищуром и девушка с глазами оленёнка. Тонкая светловолосая Анютка, совсем не похожая на испанку, всего боится, стесняется, прячется за спутника. Спутник же хорохорится, суетится, без конца трёт руки и требует немедленный ответ: что за корабль и кто посмел их с девушкой выбросить в море? Кричит, что он известный писатель, и кто-то ответит за всё это безобразие. Ведёт себя, как сотни других, словом. И молча сверкает глазами Анютка, которая на самом деле Анита-Лучия. И в итоге осваивается она на корабле быстрее спутника и быстрее многих других. Правила уясняет уже назавтра, на кухню определяется, не мешкая – повару в помощницы. Благо, юная испанка родную кухню хорошо знала, готовить любила и умела, чем в своё время и покорила Алекса. Это, если не считать взгляда оленёнка, конечно же.