Юлиана Гордеева – Во всём виновата Ева (страница 2)

Наташа мотнула головой и сбросила туфлю с ноги.

– Не говори маме, – сдавлено сказала она. – Не вздумай сказать. Я принесу тебе конфеты, только прошу не… – Её голос сорвался. Она потеряла последние силы и осела на пол.

Вера тихо подобралась к сестре и положила руку на её светлые волосы, едва не отдёрнув от прикосновения к чему-то влажному.

– Почему ты грязная?

Обхватив себя руками, Наташа застыла, глядя в пустоту. В её разуме происходили какие-то активные размышления, но Вере они были неведомы. Даже если бы она услышала их, то вряд ли смогла бы сейчас их понять. Некоторые вещи из взрослой жизни её не касались. Родители многое скрывали, говоря: «Подрастёшь – поймёшь».

– Ну Наташ, – вырвалось у Веры, и она села напротив сестры.

– Я принесу тебе конфеты, обещаю, – твердила Наташа. – Верочка, я обещаю тебе… Я…

– Мне не нужны конфеты.

Взгляд Наташи на минуту прояснился. Она перестала дрожать и улыбнулась краем губ. Взяв Веру за руки, она посмотрела ей прямо в глаза и открыла рот, чтобы что-то сказать, но так и не решилась. Опустив взгляд, она страдальчески подняла брови и издала еле слышимый стон.

– Мне нужно в ванную. Обещаешь, что никому ничего не скажешь?

– Обещаю, – чётко, словно на приказ командира, ответила Вера.

Она помогла Наташе подняться, потому что ту постоянно клонило куда-то в сторону, и проводила её взглядом до самой ванной комнаты.

Обычно Наташа принимала душ за полчаса, но в этот раз её не было более двух часов. Вера заволновалась, но постоянно одёргивала себя при мысли, что ей нужно постучать. Что-то тянуло её к, выкрашенной в белый, двери. Какие-то внутренние голоса, которые она не слышала, но осознавала смысл, сказанных ими слов. Вода мирно журчала, слышались плескания. Вера так и не дождалась прихода сестры, и заснула прямо на диване.

Утром она в испуге распахнула глаза.

4

Наташа всегда говорила, что она должна быть осторожна с мужчинами. Их мысли полны мерзости и тошнотворных вещей, которые пугают всех вокруг, но никогда и их самих. Они ощущают тягу, возбуждение и удовольствие, думая об этом. Вера пыталась понять, стоит ли опасаться того странного посетителя или всё это было лишь плодом её воображения?

Выходя из магазина и замыкая его на ключ, она то и дело в страхе озиралась по сторонам. Сумерки сгущались, но света всё ещё было достаточно, чтобы ночные фонари оставались выключенными. Машины сновали из стороны в сторону, и Вера постепенно успокаивалась. Однако никто не мог с уверенностью сказать, что люди, сидящие за рулём, остановятся. Обычно все игнорировали такое проявление жестокости, как насилие над женщиной. Едва ли сами женщины воспринимали это, как насилие, потому что за много десятков лет, даже самые ужасные зверства способны стать нормой.

Но Вера боялась. Она тревожилась за себя, вспоминая те ужасные мгновения, проведённые в комнате после того, как сестры не стало. Вереница мыслей кружила вокруг неё и её неокрепшего подросткового ума. Она только-только узнавала, что такое истинные отношения между мужчиной и женщиной. То, что люди называли «счастьем» со временем обретало новый смысл.

Чем дальше шла Вера, тем мощнее её сердце билось о грудную клетку. Она слышала шорохи позади, ощущала чей-то взгляд, но, обернувшись, видела лишь пустую улицу. «Это всё твоя паранойя, – думала она, пытаясь хоть как-то взять себя в руки». Снова шорох, и снова никого. Игра воображения – не более.

Вдруг она ощутила холодок, бегущий по спине. Это уже была не паранойя, а предчувствие. Не теряя времени, Вера побежала. Глотая воздух, она стремилась к родному подъезду, молясь, чтобы силы не покинули её, а ноги обмякли. Она бежала, боясь обернуться, и даже достигнув дома, не остановилась и взбежала вверх по лестнице до самой квартиры.

Посмотрев, наконец, на лестничную клетку, она никого не увидела. Тусклый свет подрагивал, что-то потрескивало на верхнем этаже, но на нижнем было тихо.

Горло саднило от прохладного воздуха, но Веру это волновало меньше всего. Кто-то был в темноте, и это не могло быть плодом воображения. Наверняка её преследовал тот мужчина, проспиртованный лучше, чем бабушкины настойки из шишек и трав. Он выглядел, как законченный алкоголик, но при желании мог иметь силы десятерых. А желание у него было… И сильное. Теперь Вера в этом не сомневалась.

Она открыла дверь своим ключом с брелком в виде котика, и вошла в квартиру. Знакомый запах обычно успокаивал, но не сегодня. Вера старалась держаться после каждого подобного происшествия, но этот день был верхом её самообладания. Она вбежала в свою комнату и рухнула на кровать. Слёзы потекли бурным потоком. Вера так устала бояться! Чёрт возьми, как же она устала бояться! Каждый день приходилось следить за собой, чтобы ненароком не выглядеть, как потенциальная жертва. Сутки напролёт она должна была держать телефон наготове, хотя в нём самом и смысла не было! Чтобы не случилось, будет виновата она, потому что родилась самой собой. Она – искусительница, потому что из-за Евы Бог выгнал людей из Рая. Она – воплощение нравственности, потому что мужчинам неприятны грязные женщины, которых они, да, ненавидят, но с удовольствием воспользуются, потому что она это заслужила, с ней не станется, одним больше, одним меньше.

Вера рыдала всё сильнее и сильнее. Ничего не имело смысла, даже она сама, но она продолжала плакать, потому что это единственное, что можно сделать. Плакать и жить дальше. Падать и жить дальше. Страдать, но жить вопреки. Это одно из главных правил. Ослушаешься – и тебя забудут, потому что тот, кто не хочет жить, не имеет права жить даже в умах и сердцах близких. А Вера не хотела повторить Наташину судьбу. Она должна была бороться вопреки всему, но ради чего? Если бы она только знала, что по ту сторону есть хоть какая-то жизнь, то она с удовольствием променяла этот мир на тот.

В дверь постучали. Вера вздрогнула, как от пощёчины и мигом утёрла слёзы. Зеркало сказало ей, что дела плохи. Если мама заметит, то спросит о причинах, а Вера не хотела, чтобы она снова рассказала отцу. Мама была мягче и на многое закрывала глаза, но отец – никогда.

– Вер, это ты? – спросила мама.

– Да, я, – с натренированным спокойствием ответила Вера.

– Зачем закрылась?

– Я… Женские дела. Не хочу, чтобы папа видел.

– А-а, – понимающе протянула мама. – Только не разбрасывай «их» где попало. Тебе повезло в прошлый раз, что я зашла первой в ванную, а не папа.

– Я помню, мам, – ответила Вера, растирая лицо.

– Будешь ужинать?

– Да, конечно. – От мысли об ужине её почему-то затошнило.

– Всё, жду, – бросила мать, и её шаги удалились в кухню.

Вера была на грани. Глаза болели, но она хотела продолжить плакать. Руки дрожали, ей стало холодно. Впереди была только безнадёга и общее «счастливое будущее». Такое, каким хотели видеть его все мужчины, но только некоторые из женщин. Они были бы и рады выйти на работу, как это было, уже в далёком 2025 году, но всё, что им отныне было доступно – это материнство и семейный очаг. Работать могли только молодые девушки от 14 – 20 лет, но сразу после того, как они вступали в брак и рожали ребёнка, обязаны были вечно сидеть на попечительстве мужа, который вполне был вправе недобросовестно исполнять роль хорошего мужа, о которой так часто твердили по телевизору.

Вере вот-вот должно было исполниться восемнадцать. Если бы было можно, она бы с удовольствием использовала все средства, чтобы день рождения не наступал. Это означало, что её молодость закончена навсегда. У неё есть большой шанс протянуть до двадцати, но совсем нет шансов не выйти замуж до двадцати пяти. Для этого должны быть веские причины, которые у пылающей здоровьем, судя по анализам, Веры, не имели место быть.

5

– Надень то платье, которое мы тебе покупали месяц назад, – сказала мама и втянула губами гороховый суп с ложки. – Помнишь? В горошек.

Вера кивнула.

– Думаю, что оно будет отлично сочетаться с теми золотыми тенями, – продолжала, почти мечтательно, мама. – Саша будет в восторге.

– А что сделает Саша, чтобы понравиться мне? – спросила Вера, как можно безэмоционально, чтобы папа ненароком не услышал в её словах упрёки или грубость.

– Он тоже нарядится, – ответила мать. – Не одна ты хочешь, чтобы союз состоялся. Мама Саши тоже сказала, что принятие их фамилии много значит для их семьи. Тебе что-то не нравится, я не пойму?

– Всё нормально.

Спустя недолгую паузу, заговорил отец:

– Кстати, если пойдёте гулять с Катей, то не ходите на главную площадь.

– Почему?

– Потому что там снова какие-то придурки устроили митинг около «Белого дома».

– По поводу? – спросила мама.

– Всё, как обычно: «Верните женщинам свободу».

– Вот глупые. Ну честно. Разве им плохо живётся? Мужья кормят, одевают, а всё, что остаётся им, так это следить за детьми и наводить порядок дома. На работе – плохо, дома – плохо. Чего вообще они хотят?

– «Свободы», очевидно, – подколол отец и отодвинул опустевшую тарелку.

– Чай или кофе?

– Нет, я наелся. Если не засну, то попозже. – Отец откинулся на спинку стула и взял в рот сигарету. – «Свобода» – это понятие субъективное, если задуматься. Никто никогда не сможет быть свободен, потому что уже принадлежит Богу. «Свобода» и «счастье» – лишь иллюзия. Неужели так сложно принять правила? – Он уставился на Веру, желая прочитать в её выражении лица ответ на свои рассуждения. Чиркнула зажигалка, и кончик сигареты затлел. – Ты понимаешь, о чём я толкую?