Юлиан Ворон – Кинжал для поэта-декадента (страница 2)
Аплодисменты переросли в овацию. Крики «Гений!», «Браво, Кеша!», женский визг. Кто-то швырнул на сцену алую розу. Цветок ударился о грудь поэта и упал к его ногам, словно капля крови.
Рыльский не улыбался. Он стоял неподвижно, лишь чуть склонив голову, принимая эту дань не как награду, а как должное. Он был королём этого подвального царства, и все присутствующие – от нищего Гурского до богатейшей Трубецкой – были его подданными. Добровольными рабами его таланта и его пороков.
Он сделал ленивый знак Борису Пронину, хозяину кабаре, который маячил у входа в служебное помещение. Тот, подобострастно изогнувшись, тут же поднёс ему новую порцию абсента.
Рыльский осушил бокал одним глотком. Голова приятно кружилась, мир терял четкие очертания, превращаясь в вихрь красок и звуков. Сегодня была его ночь. Ночь триумфа и мести. Он приготовил для своей публики такое представление, после которого «Бродячая собака» либо сгорит в огне грандиозного скандала, либо станет бессмертной.
Рыльский резко отвернулся от зала. Он взял со стола недопитую бутылку, посмотрел на дрожащую рукоять кинжала, торчащего из стола, и скривился.
– Представление окончено! – бросил он через плечо, даже не глядя на беснующуюся толпу. – Убирайтесь. Пошли вон! Все!
Толпа, довольная финальной выходкой кумира, начала медленно, неохотно расходиться. Гости натягивали шубы, переговаривались, смеялись, обсуждая скандальные строчки.
Он опустился на стул, прямо перед своим кинжалом. Прожектор погас, оставив лишь тусклый свет дежурной лампы. Маска высокомерия сползла с его лица, обнажив глубокие морщины и страх в глазах.
Он вынул из кармана фрака сложенный листок бумаги, развернул его дрожащими пальцами и долго смотрел на написанные там строки. Потом перевел взгляд на лезвие кинжала.
– Ну что ж, – прошептал он в пустоту. – Ангел танцует. Пора и нам станцевать.
Воронов достал часы-луковицу. Половина пятого утра. Приказчик не придет. Ловить здесь больше нечего, кроме головной боли от табачного дыма.
Он поднялся, оставил на столе монету за кофе и начал пробираться к выходу, лавируя между возбужденными зрителями.
В гардеробе было тесно и шумно. Швейцар, сонный старик в ливрее, с трудом справлялся с наплывом гостей. Воронов получил свое тяжелое пальто с бобровым воротником, шляпу и трость. Он уже застегивал пуговицы, предвкушая глоток свежего морозного воздуха и тишину утренних улиц, когда из зала, перекрывая шум толпы и звон посуды, донесся крик.
Это был не восторженный визг поклонницы и не пьяный хохот. Это был животный, захлебывающийся вопль ужаса, от которого стынет кровь.
– Он мертв! Господи Иисусе, он мертв!
Воронов замер, не донеся руку до шляпы. Мгновение – и скучающий наблюдатель исчез. На его месте возник офицер, прошедший маньчжурскую кампанию, и сыщик, видевший сотни трупов.
Он резко развернулся, грубо оттолкнул какого-то студента, мешавшего проходу, и рванул обратно в зал, расталкивая остолбеневшую публику.
– Дорогу! Пропустите!
Зал почти опустел, но у сцены образовалась плотная пробка из людей. Дамы прижимали платки к губам, мужчины вытягивали шеи. Все жались друг к другу, боясь подойти ближе, но не в силах оторвать взгляд.
Воронов, работая локтями, пробился сквозь толпу и взбежал на эстраду.
Посреди сцены, на том же стуле, сидел Иннокентий Рыльский. Его поза была неестественно расслабленной: голова запрокинута назад, рот полуоткрыт, руки безвольно свисали вдоль тела, касаясь пола кончиками пальцев.
Но взгляд Воронова приковало не лицо поэта.
Из левой стороны груди, пробив накрахмаленную манишку и безупречную ткань фрака, торчала знакомая черная рукоять кинжала с серебряной насечкой. Того самого кинжала, что пять минут назад, когда Воронов выходил из зала, торчал в деревянной столешнице.
Крови было немного – темное, почти черное в свете лампы пятно медленно расползалось по белой ткани, как зловещий, распускающийся цветок.
Рядом, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, выл Борис Пронин. У самой кулисы, на полу, валялась в обмороке уборщица Глафира, выронившая ведро с водой.
Воронов быстро приложил два пальца к шее поэта, прямо под сонную артерию. Пульса не было. Кожа была еще теплой, но жизнь уже покинула это тело. Одним точным, сильным ударом. Прямо в сердце.
Он резко выпрямился и обернулся к залу. Его серые глаза были холодны, как невская вода.
– Никому не выходить! – рявкнул он голосом, привыкшим командовать эскадроном под огнем. – Двери запереть! Швейцар, встать у входа! Никого не выпускать! Кто дернется – буду стрелять!
Толпа отшатнулась, словно от удара хлыстом. В наступившей тишине всхлип Пронина прозвучал как выстрел. Антрепренёр поднял на сыщика безумные глаза, полные слез и животного ужаса.
– Родион Ильич… Вы… вы здесь?
– Я здесь, Борис. И, кажется, ваше представление закончилось плохо.
– Он мертв? – прошептал Пронин, глядя на тело своего кумира.
– Мертвее не бывает. Кто подходил к нему? – Воронов шагнул к антрепренёру, схватил его за лацканы дорогого сюртука и сильно встряхнул, приводя в чувство. – Я вышел пять минут назад. Он был жив. Кинжал был в столе. Кто был рядом?
– Я… я не знаю… – лепетал Пронин, стуча зубами. – Я был в конторе… считал выручку… Все уходили… Глафира пришла убирать… и закричала…
– Полицию вызвали?
– Нет… еще нет… – Пронин вдруг вцепился в рукав сыщика мертвой хваткой. В его глазах, затуманенных ужасом, мелькнула отчаянная, безумная надежда. – Родион Ильич! Умоляю! Не вызывайте пока! Они же закроют нас! Приедет этот солдафон пристав, они опечатают всё, они уничтожат «Собаку»! Это конец!
– Здесь труп, Пронин. Это не кража столового серебра и не пьяный дебош.
– Я заплачу! – яростным шепотом заговорил антрепренёр, оглядываясь на притихшую, испуганную толпу у сцены. – Двести рублей! Прямо сейчас! Найдите, кто это сделал! Быстро! Пока не набежали газетчики! Здесь все свои! Убийца не мог уйти, вы сами заперли дверь! Найдите его, Родион Ильич, и я буду вашим должником до гроба!
Воронов медленно разжал пальцы, выпуская лацканы Пронина. Он оглядел зал. Сизый дым сигар, кислый запах пролитого вина, перепуганные, бледные лица «гениев», муз и их поклонников. Гурский, застывший в углу с выражением злорадного ужаса. Лили Соколова, сползающая по стене в истерике. Пустой стул там, где сидела княгиня.
Где-то здесь, среди них, был тот, кто подошел к спящему или пьяному поэту, выдернул кинжал из дерева и с наслаждением вонзил его в человеческую плоть. И этот кто-то был еще здесь, запертый в одной клетке с сыщиком.
– Хорошо, – холодно сказал Воронов, снимая шляпу и бросая её на стул рядом с телом. – Я возьмусь. Но полицию всё равно придется вызвать, Борис. Скрыть убийство нам не удастся. Однако, пока они едут по сугробам, у нас есть полчаса. А за полчаса можно сделать многое.
Он закатал рукава сюртука.
– Вставайте, Пронин. Перестаньте выть. Велите подать мне лампу поярче. И соберите всех, кто остался, в центре зала. Осмотр начинается.
Глава 2. Антракт с полицией
Швейцар, трясясь от страха и усердия, загремел засовами, отрезая подвал от внешнего мира. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, с присвистом дыханием Пронина да тихими всхлипами дам в дальнем углу. Эта тишина была страшнее любого крика. Она была осязаемой, липкой, пахнущей бедой.
Воронов не терял времени. Он знал: как только сюда ворвутся казённые сапоги, хрупкая паутина улик будет порвана в клочья. У него было, может быть, четверть часа, чтобы увидеть то, что сотрут, затопчут и не заметят.
– Лампу! – скомандовал он бармену, застывшему соляным столбом за стойкой. – Живо! И поставьте её на стул, рядом с телом.
Когда свет керосиновой лампы, более яркий и тёплый, чем мертвенный луч электрического прожектора, залил сцену, Воронов опустился на одно колено перед убитым.
Иннокентий Рыльский был мёртв, в этом сомнений не было. Смерть, которую он так долго воспевал в своих декадентских виршах, явилась к нему буднично и грубо. Глаза поэта были полуоткрыты, и в них застыло не мистическое прозрение, а глупое, рыбье удивление.
Воронов достал из кармана чистый батистовый платок и, обернув им пальцы, осторожно коснулся рукояти кинжала. Она сидела плотно. Удар был нанесён с чудовищной силой, но без размаха – сверху вниз.
«Убийца стоял рядом, – отметил про себя сыщик. – Скорее всего, подошёл сзади или сбоку, пока Рыльский дремал или был в забытьи. Взял кинжал со стола – вон, щепки вокруг дырки в столешнице ещё свежие, – и ударил. Рыльский даже не успел поднять руку для защиты».
Воронов внимательно осмотрел одежду убитого. Безупречный фрак, накрахмаленная сорочка, теперь испорченная пятном крови. И тут его взгляд зацепился за деталь, которую легко было пропустить в полумраке.
Левый борт фрака, тот самый, где находился внутренний карман, был слегка оттопырен. Шелковая подкладка была неестественно натянута и смята, словно чья-то рука грубо и поспешно шарила там, пытаясь что-то достать. Бутоньерка с белой гвоздикой была надломлена, лепестки осыпались на колени мертвеца.
Это было не просто убийство страсти. Это был обыск.
Сыщик перевёл взгляд на стол. Пустая бутылка, опрокинутый бокал, лужа, в которой плавал окурок. И больше ничего.
– Пронин, – не оборачиваясь, позвал он.