Юлиан Семенов – Синдром Гучкова (страница 15)
— Хотите, чтоб мы до конца обесценили рубль, Александр Иванович?
— Слава Богу, хоть честно сказали: «до конца»... Мы с вами никогда не сговоримся... Я придерживаюсь такого мнения, что в нонешней грозовой ситуации надо любым путем накормить рабочих... Любым... Иначе они сами склады разобьют и двери банков выломают.
— В пятом году пытались... Пусть сейчас попробуют...
— Спаси нас от этого, Господь, сохрани и помилуй... Нас с вами на столбах вздернут, Владимир Феодосьевич... Именно так... И вешать будут за то, что вы в вицмундире, пусть и заношенном, лоснящемся от времени, а меня — потому что стоял за монархию. Я человек открытый, пришел к вам с добром: либо вы прекратите травлю администрации и перестанете пугать рабочих снижением премий, либо я прекращу сдерживать нашу прессу: вас обвинят в намеренном антигосударственном злоумышлении.
— Пугать меня не надо, Александр Иванович... Мне терять нечего — сам полунищий. Договоритесь с директором моего департамента — с радостью и милой душой вернусь к себе за стол в министерстве. Не сможете — уж не гневайтесь, я человек подневольный...
(А в это время новый министр внутренних дел Протопопов отдал тайный приказ стягивать в Петроград шестьсот пулеметов, устанавливать их на крышах стратегических зданий с большим сектором обстрела, не мешать рабочим агитаторам поднимать людей на демонстрацию и готовить жандармерию к беспощадной стрельбе по смутьянам.)
...Директором департамента оказался Игорь Васильевич Лошаков, в генеральском звании, правовед и финансист.
— Ах, Александр Иванович, да я под каждым вашим словом готов подписаться! Согласен, трещим по всем швам! Ситуация критическая, все верно! Но постарайтесь понять наше положение: в казначействе, где день и ночь печатают ассигнации, типографские станки раскалены добела! Если так дело и дальше пойдет — купюрами вскорости станут заместо обоев комнаты обклеивать! Как раз на вас, на ваши военно-промышленные комитеты, на рабочую группу Гвоздева у меня была надежда!
— У меня тоже, Игорь Васильевич, так ведь группу только что посадили! И пресса будет еще больше травить за это правительство, и правильно станет делать: обезглавить умеренное рабочее движение, отдав массы в руки эсеров Керенского и ленинского агитатора Шляпникова! Уму непостижимо! А если сейчас контрольно-ревизионная комиссия вынесет постановление, по коему выплаты рабочим премиальных за сверхурочные будут снижены, я за ситуацию отвечать не смогу, случится взрыв.
— Совершенно с вами согласен. Я представляю себе реакцию рабочего люда: ему про инфляцию и государственные нужды на оборону не объяснишь, а пуще его бабе, у которой на руках малые дети... Что предложите сделать?
— Немедленно отозвать контрольно-ревизионные комиссии с заводов! Не до контроля! Лишь бы давали снаряжение для армии!
— А как сведем бюджет, Александр Иванович? Вы же знаете, каков у нас дефицит бюджета...
— Знаю, но сейчас надо брать любой заем за границей, открыто объяснять союзникам, что, если они не помогут, Россия выйдет из войны и им придется платить вдесятеро больше из своих бюджетов, чтобы сдержать немца, у которого развяжутся руки на востоке. Главное — насытить внутренний рынок продуктами питания и первого спроса. Нельзя далее злоупотреблять долготерпением народа. Мы трагично терпеливы, унизительно терпеливы, но сколько ж можно играть на этой ужасающей слабости нации?!
— Александр Иванович, я ваш союзник. Если министр скажет мне... Пусть не говорит, ладно, пусть хоть намекнет на то, что ревизии надо приостановить, — я это сделаю сей же миг, этим же вечером мои янычары вернутся в департамент, этим же! И подскажите министру, что, если я не прибавлю им хоть малость к окладу... Люди прозябают в нужде, а когда государев чиновник недоедает, жди беды. Это пострашнее открытого бунта... Это имперский саботаж, Александр Иванович...
Министр торговли и промышленности, гофмейстер, князь Всеволод Николаевич Шаховской, потомок декабристов, сын одного из управляющих государственным банком империи, принял Гучкова, как и полагается, со сдержанным, но в то же время искренним корпоративным дружеством (оба как-никак миллионщики), попросил секретаря приготовить кофе и после обязательных в таких случаях пристрельных обменов ничего не значащими вопросами приготовился слушать Гучкова, хотя от директора департамента Игоря Васильевича получил подробнейшую информацию о беседе и прекрасным образом был подготовлен к ответам на все возможные вопросы «промышленно-капиталистического бунтаря».
Вглядываясь в осунувшееся, породистое лицо Гучкова, согласно, с дружеским сочувствием кивая Александру Ивановичу, князь вспоминал, как совсем недавно он молил государя ни в коем случае не пускать этого крайне опасного человека в состав кабинета министров, поскольку поступки его непредсказуемы и совершенно нельзя быть убежденным в том, что министерский портфель понудит его соблюдать осторожность в публичном выражении своих мыслей.
Видя, что государь, как обычно, согласно кивает головой, не говорит ни «да», ни «нет», все пытается сгладить и примирить, Шаховской, слыхавший о предложении ввести Гучкова в правительство от единственного «столыпинца» в кабинете Кривошеина,
— Ах, милый Александр Иванович, — выслушав Гучкова, мягко ответил князь, — до чего же я сочувствую всему тому, что вы сказали! Вы словно бы мысли мои читаете... Но, поскольку именно вы с Пал Николаичем Милюковым требуете ответственного министерства, не начать ли нам всерьез думать о нем, поручив министру Протопопову отвечать за порядок в столицах? Мне — за бюджет, Вам — за размещение военных заказов на заводах?
— Вы изволите шутить, Всеволод Николаевич?
Во взгляде Гучкова было столько ярости, с трудом сдерживаемой, что князь счел необходимым отыграть: с этого хватит передать газетчикам в подробности весь разговор, да еще своего яду добавит, ибо считает Протопопова немецким шпионом.
— Ситуация в державе такова, что не до шуток. Положение крайне тревожное, мы едины с вами в оценке момента, но, право же, Протопопов, как обычно, делает не то, что надо, и не с теми, с кем следовало бы... Я сторонник твердых мер, как и вы, Александр Иванович, но...
Гучков перебил:
— Что значит «твердые меры»? Диктатура?
— Нет... Боюсь, что это вызовет крайне резкую реакцию масс... Я бы сказал иначе: абсолютный порядок, подобный механизму часов.
— Думаете получить часовой механизм, мучая заводы ревизиями?
— Я? — Князь искренне удивился. — Ко мне обратилось министерство финансов, поддержанное военными, контролерами, ведомствами, государственным банком... Это же комплексная ревизия. Я, пожалуй, мог бы пойти вам навстречу, согласуй вы это дело с финансистами...
— Готовы продиктовать такого рода письмо?
Шаховской пожал плечами:
— Недостаточно моего слова?
— Мне — достаточно... А вот вашим коллегам по кабинету — не убежден. Без бумажки таракашка, а с бумажкой человек...
Князь вздохнул:
— В этом смысле вы, к величайшему сожалению, совершенно правы... Нас всех поедом ест чиновничий бюрократизм... Хорошо, Александр Иванович, я немедленно переговорю с коллегами. Верьте мне — я ваш союзник.
Это столь неосторожно сорвавшееся с языка слово сразу же позволило Гучкову просчитать, что директор департамента передал весь их разговор министру; продолжается липко унылая игра; не ведают, что творят, воистину. Или они так глупы, что не понимают ситуации в стране? Или же лишены чувства страха? Значит, больны психически? Все как один хотят угодить царствующему мнению, не понимая, что уже смолят веревки, на которых всех их будут вешать, — и меня заодно с ними, вот в чем ужас. И Гучков, сухо откланявшись, заметил:
— Я думал, здесь министерство, а выходит провинциальный театр, где артисты произносят чужие реплики.
...Оглянувшись — не гонят ли следом филеры, — Гучков отправился на совещание коллег по Думе в связи с арестом его «рабочего комитета».
То, что вместе собрались Милюков, Коновалов, князь Долгорукий, было делом естественным: хоть и страдают «левизною», но все же кадеты как были, так и оставались единственно серьезными союзниками — умеренны, страшатся бунта, пытаются решить конфликт с властью миром.
Но Гучков всем ходом событий был вынужден впервые в жизни сесть за стол «узкого» совещания и с теми, кого он всегда почитал своими идейными (да и не только) противниками: с социал-демократом Чхеидзе и думским лидером эсеров Керенским; потом присоединились эсер Александрович (говорили, что он поддерживает постоянную связь с большевистским вожаком питерских рабочих Шляпниковым), меньшевик Скобелев, утонченный аристократ Набоков, еврей из евреев Маргулис, представлявший левых кадетов, и чудом уцелевший от ареста член «рабочего комитета» Абросимов.
Родзянко не пригласили, Гучков объяснил это тем, что следует трезвенно понимать сложное положение, в котором находится председатель Думы, «единственная связь между депутатами и государем, надо беречь его репутацию, императрица и так не может слышать его имени».