Юлиан Семенов – Синдром Гучкова (страница 14)

...Не хочу, чтобы Вы по-прежнему считали, будто я возлагаю на Вас долю вины за мой уход с поста военного министра. Это отнюдь не так. Мое увольнение от должности было следствием целого ряда причин. Например, незадолго до увольнения министр внутренних дел Хвостов сообщил мне, что Распутин дебоширит, пьянствует в ресторанах, но увозит его с мест скандалов автомобиль с военным шофером за рулем. Я приказал установить номер. Оказалось, что это автомобиль председателя Совета Министров Бориса Владимировича Штюрмера, ибо главу правительства обслуживали военные моторы, а управляли ими военные шоферы. Связываюсь с Хвостовым; тот отвечает, что я прав, но автомобиль этот числится за военным министерством, хоть и принадлежит прохвосту Штюрмеру, а распоряжается им чиновник для особых поручений при премьере, еще больший мерзавец и спекулянт Манусевич-Мануйлов. Я созвонился со Штюрмером; тот ответил, что это недоразумение, ибо Манусевич-Мануйлов состоит не при нем, а при минвнуделе Хвостове. Через полчаса Хвостов прислал мне официальный документ: Манусевич-Мануйлов состоит именно при Штюрмере, хотя раньше оказывал услуги ему, Хвостову, — в качестве агента, но с тех пор, как Штюрмер близко сошелся с Распутиным, Мануйлов осуществляет постоянную связь между старцем и премьером. Снова звоню Штюрмеру. Тот меня заверяет, что это недоразумение будет устранено. А назавтра мне снова Хвостов звонит: «Ночью Распутин раскатывал на вашем авто, был пьян и буянил». И на следующий день в заседании Государственного Совета я прилюдно обвинил Штюрмера в низкой лжи. Я знал, что иду на разрыв с царицей, но терпеть больше прихотей вздорной бабы не мог...

Каждый из нас считал, что сделал все, что мог.

Мы так считали, но делать ничего не делали, говоря честно. Действительно, возьмите все попытки Родзянко повлиять на государя. Мне Михаил Владимирович сам описывал все это в лицах, я помню каждое его слово! «Спасайте себя, Ваше Величество! То, что делает Ваше правительство и Вы сами, до такой степени раздражает народ и общественную мысль, что все возможно». — «Я поступлю так, как мне Бог на душу положит». — «Вам надо очень усердно просить Господа, чтобы он дал вам правильный путь, потому что те шаги, которые вы предпринимаете и предпринимаете, — роковые... Не пройдет и нескольких недель, как вспыхнет революция, которая сметет Вас, и Вы уже царствовать не будете!» — «С чего Вы это взяли?» — «Нельзя шутить народным самолюбием, Вы пожнете то, что сеете». — «Ну, Бог даст»...

Я привел Вам этот пассаж, оттого что ныне, находясь в новой для себя должности, прочитал сводку охраны об этой беседе. Да, да, и за государем следили! А сводка была составлена прелюбопытно: «Родзянко высказывал панические мысли, стараясь повлиять на Государя в нужном ему направлении. Его Императорскому Величеству было угодно ответить: «Вы все преувеличиваете, дела развиваются нормальным своим ходом, а от трудностей никто не обережен».

Кроме государя и Родзянко, в кабинете никого не было. Значит, в соседней комнате сидел агент, записывал, правил и корежил суть беседы, а потом пересылал свое донесение в Петербург? Кому? Психу Протопопову? Зачем? Чтобы этот «министр внутренних дел» продолжал поиск мира с Вильгельмом? Значит, либо государь лгал, обещая довести войну до победы, либо был совершенно бессилен предпринять что бы то ни было, либо не хотел или же не знал, что должно предпринять, потому что себе не верил — только жене.

Революция случилась не потому, что были зловредные козни «республиканцев». Какие мы с Вами, Родзянкой и генералом Алексеевым республиканцы?

Революция случилась оттого, что абсолютистское самодержавие изжило себя. Но отчего не удержали свой кабинет министров Вы, Александр Иванович, после февраля?

Оттого, что, приняв власть из рук несчастного Николая, вы — вольно или невольно — продолжали его державную постепенность, а сие было невозможно, ибо Россия переживала такую пору, когда надобно было действовать решительно и без оглядки на привычное старое. А посему пришли большевики.

И народ двинул за ними потому, что Деникин позволил себе приветствовать высадку французов в Одессе, Колчак обменивался рукопожатием с чехами, Юденич наступал вместе с чухонцами, а британцы захватили Архангельск. Вот и вышло, что русский патриотизм наложился на большевистский интернационал. Несовместимое, казалось бы, совместилось.

Только поэтому я и принял предложение служить в той армии, которая воюет против иноземцев, захвативших истинно русские земли.

Пишу я в надежде, что Вы, умница и патриот России, поможете нашему несчастному народу, разодранному надвое ужасом братоубийственной войны.

Вы — единственный человек Дела изо всех тех, кто был одновременно Политиком в прежней России.

В Москве грядут перемены, верьте мне. Все чаще и чаще говорят о том, что ужасные поборы с крестьян на нужды фабричных и армии должны быть прекращены. Сейчас самое время Вам, именно Вам, демонстративно протянуть руку Кремлю, предложив большевикам финансовую помощь для того, чтобы накормить русских, иначе начнется мор и полнейший ужас.

Большевизм — это не на год и не на десять лет. Это — надолго.

Дар стратега — уметь видеть не только нынешнюю реальность, но и перспективу.

Если решите протянуть руку своим врагам — она не повиснет в пустоте.

А и повиснет — будете достойно осознавать, что долг свой перед страдающим народом выполнили.

Не стану лгать Вам — это письмо читали; но, надеюсь, Вы знаете, что под диктовку я сочинять не умел и поныне не научился.

Сердечно Ваш...»

Гучков письмом генерала Поливанова был потрясен; однако переступить себя — хоть и было неукротимое желание — не смог.

...Когда Ленин ввел нэп, когда Гучков поверил в его реальность, отвечать уж было некому: Поливанов умер.

6

Именно после того, как Ленин ввел нэп, и после тяжкой борьбы, которую пришлось выдержать кремлевскому диктатору с большевистскими «идеалистами» вроде Коллонтай и Шляпникова, атаковавшими его слева, за «реставрацию капитализма и сдачу позиций классовому врагу», когда на Западе появились первые «советские купцы», крепкоухватистые, уверенные в себе, и на рю де Гренель, в помещении бывшего императорского посольства, открылось Торговое представительство, которое, как и в Лондоне, возглавил тот самый Леонид Красин, который был главою социал-демократических бомбистов (в западной прессе его называли «большевистским Савинковым»), Гучков с тоскою вспомнил, как он отправился на те заводы, где, как писал ему патриот России Станислав Феликсович (на самом деле за эту «работу» агент «Кузнецов» получил из секретного фонда департамента полиции сто рублей), лютовала контрольно-ревизионная комиссия, составленная из чиновников трех министерств и семи ведомств.

Руководителем группы, лютовавшей на ружейном заводе, был Владимир Феодосьевич Зайкин, небольшого росточка, крепенький, сыпавший северным говорком:

— Так ведь, Александр Иванович, вы, Бога ради, и в наше положение войдите! Получен приказ товарища министра — как мы можем не выполнить его?! Это ж для нас закон, а он — что паутина: шмель проскочит — муха увязнет! Отсюда и недовольство против нас рабочей массы... А она темна, не знает, куда гнет администрация, как ловчит, что прячет в строки отчетов, скрывая заработки свои от казны...

— То-то и закон, когда судья знаком, — хмуро улыбнулся Гучков, поставив перед собою задачу договориться с ревизором добром. — Заводские шмели поболее иных чиновных мух радеют об нуждах фронта... В народе верно говорят: не бойся закона, бойся законника.

— Александр Иванович, чего ж меня, сирого, бояться?! Я ведь меньше путиловского мастера получаю! Семья едва-едва концы с концами сводит! Не преподавай жена иностранные языки, голодали б!

— А инженеру здешнему сколько Путилов платит?

— Столько же, сколько его превосходительству товарищу министра! Мы уж все подсчитали... Да еще премиальные! Он как сыр в масле катается, здешний инженер! Видите ли, на оборону работает! А мы на что? На дядю? Мы государеву казну соблюдаем!

— Владимир Феодосьевич, я прекрасно знаю, сколь мизерны оклады нашего чиновничества...

Тот вздохнул:

— А сколько лет вы позором клеймите бюрократию? Да, я — бюрократ, то бишь «человек стола»! Я за своим столом двадцать семь лет просидел и баклуши, прошу заметить, не бил!

— Между прочим, — Гучков внезапно побагровел, — баклушами в Костромской губернии называют болван, который готовят для токарной выработки щепной посуды! Не будем соревноваться в знании родного языка: как внук русского раба, я наш язык знаю из глубины, он во мне трепещет! Соблюдать интересы государства — значит делать все, чтобы фронт не имел недостачи в снарядах, патронах и винтовках! Мы на вражеские окопы безоружных солдат гоним: «Отбей в бою у неприятеля!» А производят эти винтовки здешние рабочие! А они — после начала вашей ревизии — стали волынить!

— Убогого одна нужда гнетет, скупого две, — отрезал Владимир Феодосьевич. — Я и о рабочем человеке думаю, и о здоровье государственного бюджета!

— А есть он у нас, бюджет этот самый?

— Какой-никакой, а есть! Иначе б держава развалилась.

— Считаете, что еще не развалилась? Ладно, чего нам препираться, Владимир Феодосьевич, я в ваше положение вошел, сострадаю вам, но зачем вы открыто ставите перед администрацией вопрос, чтоб премиальные рабочим урезать в три раза? Инфляция такова, что рабочим не то что на мясо — на хлеб и мыло будет с трудом хватать...