Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 74)
– По-твоему, у идейных борцов отсутствует сердце?
– Да нет, я думал, что для вас главное марксизм, а все остальное бим-бом…
Янош засмеялся и ответил:
– Когда Маркс влюбился в свою будущую жену, он выпил от счастья слишком много вина, и его за это посадили в карцер. Наверное, в будущем разные люди по-разному будут трактовать марксизм. Я хочу тебе сказать мою трактовку: это любовь к человеку, требовательная и яростная… И нежная…
Отворилась дверь камеры и вошли офицеры и сказали:
– Ну, комиссар, пошли расстреливаться. Подъем всем! А ну, живо!
Стоят Янош и Вожак раздетые, как и все остальные арестованные, возле высокой каменной стены под нацеленными дулами винтовок комендантского взвода, а поодаль, у противоположной стены, собрались все гости графа Матиаса.
Смеются гости, а среди гостей веночка мадам Рекамье с каменным, холодным лицом, намазанным румянами, чтобы не была видна смертельная бледность ее.
– Я честно прожил жизнь! – кричал Янош. – Скажи это товарищам!
Он только мгновение на жену взглянул, а она закачалась, ее под руки поддерживают и говорят:
– Сейчас, сейчас, милочка, сейчас… Они очень интересно умирают, мне так нравится наблюдать агонию…
– Да здравствует большевизм! Да здравствует Ленин! Да здравствует Советская Венгрия!
Граф Матиас спросил Ивана:
– Хотите идти домой? Вот пистолет, пристрелите их! А?
И вытаскивает пистолет из кобуры и поигрывает им, внимательно разглядывая лицо Ивана.
И тут нечто непонятное случилось: Вожак рысью прыгнул на генерала Ферже, который не спеша прогуливался вдоль строя арестованных, выхватил у него пистолет, руку завернул за спину. Иван в тот же момент подобное сотворил с графом Матиасом.
– Не двигаться, – крикнул Вожак солдатам и обернулся к Ивану – К самолету! Спину мою прикрой!
И, поставив посредине Яноша, прикрываясь от возможных выстрелов генералом и графом, они начали отступать к самолету, стоявшему на лужайке.
Иван прыгнул в кабину, Янош и Вожак залезли во вторую, все еще прикрываясь генералом и Матиасом, и Вожак приказал:
– Залейте бензин, тогда мы отпустим генерала!
И солдаты притащили бочку и заправили самолет, и все это время была гулкая напряженная тишина, а как только Иван запустил мотор, Вожак из пистолетика француза угрохал и Матиаса тоже, и самолет взмыл в небо.
А холодно им, раздетым, в небе. Посинели все, а Янош особенно.
Сели в горах, в развалинах старинного замка, – обогреться…
Спрятались от ветра за крепостной стеной, что шла по-над пропастью.
– Иди за теплым бельем для товарища, – сказал Вожак, – а то мы его никуда не довезем.
– Не надо, – хрипит Янош, – оставьте меня здесь. Самолет очень нужен в Будапеште. Товарищи ждут самолет. Надо перевозить архивы, раненых, надо помогать борьбе…
– Выполняйте приказ, – сказал Вожак Ивану, – по-моему, я сказал вам достаточно ясно, что надо сделать для спасения жизни нашего Яноша.
И пошел Иван по дорожке вниз, под кручу, в деревеньку, что разбросалась по берегу Дуная, напротив Вышеграда.
А Янош остался вдвоем с умным и дальновидным провокатором.
– Значит, так, – хрипит Янош, – я передам вам все явки. Теперь о паролях. Второй и третий пароль могут быть опротестованы, но вы тогда будете обязаны процитировать начало третьей главы «Происхождения семьи, частной собственности и государства» Энгельса.
– Всякое государственное образование, – начал цитировать по памяти Вожак, – предполагает насилие.
– Да. После этого поступите в распоряжение ЦК. Передайте товарищам Самуэли и Куну, что запасный центр в Вене готов к организации типографии и запасных конспиративных явок. Передайте моей жене, – совсем тихо сказал Янош, – что женщина всегда остается, если ты только хочешь этого…
– Что это?
– Она поймет. Это стихи. Госпожа Рекамье – для всех, товарищ Ютка – для меня… Вена, площадь Свободы, 7. Передайте ей мою любовь…
– Что еще?
– По-моему, я передал вам все ключи. – Янош закрыл глаза, зябко съежился. – Мне очень понравилось, что вы посчитали меня провокатором в камере. Я сразу проникся к вам доверием.
– Правильно сделали, – сказал Вожак. – Потому что опошлили героическую профессию провокатора… Стали вербовать пропойц и бездарей. Забыли Лойолу и Яго… Я – помню…
– Что? – прошептал Янош, потому что Вожак сейчас говорил иным голосом, и глаза его были иными, и во всем его облике появилось нечто от хищника.
– Помните организацию Дьюлы в седьмом районе? Кто был ее секретарем? А подполье Фехерсехервароша? Кто его организовал? Где оно? Его нет. А где я? Вот он я – перед вами. Горько… Я могу хвастаться своим умом только перед трупом. – И Вожак сильно ударил ногой Яноша, и тот, лежавший на камнях на развалине крепостной стены, полетел в пропасть.
Не будем вдаваться в рассмотрение сложного вопроса о том, есть ли Бог. Это увлечет нас в сложные дебри. И потом, если Бог все же есть, то отчего Он с такой доброй настойчивостью помогает большевику-безбожнику? Хотя, быть может, Бог помогает добрым и смелым вне зависимости от их партийной принадлежности?
Вряд ли.
Не думаю.
Случайность и случайность!
Янош не разбился. За сук он зацепился кальсонами. Худенький, поэтому ткань не порвалась, удержала его.
А Иван, что поднимался с охапкой теплого белья, увидел это. Белье бросил – и рысью наверх. Поднялся на площадку, где оставил Яноша и Вожака, крадется, как хищник, в стены вжимается. Весь напружинился Иван, усы ощерились, ноздря трясется – на сообразительность быстр полковник – лучший пилот России, что тут ни говори! А тихо кругом, даже ветер стих. Камушек откуда-то сверху покатился. Замер Иван. Снова дальше крадется, выглядывает из-за стены – никого. Снова камушек сверху покатился. Медленно Иван обернулся: а Вожак над ним наверху стоит и целит ему в голову из двух маузеров.
– Руки, – сказал он. – Руки в гору!
И начал медленно отжимать его к обрыву, туда, куда только что сбросил Яноша. Медленно отжимает, шаг за шагом отжимает – предпоследний шаг, последний – нога над обрывом нависла, зашатался Иван, а Вожак засмеялся и еще больше давит на Ивана, и тогда Иван сказал:
– Ну?
– Вот это иной разговор.
– Что я должен сделать?
Летит самолет. Вожак уперся дулами маузеров в затылок Ивана.
– Мне это мешает, – говорит Иван.
– Зато мне не мешает.
– Можете выстрелить ненароком.
– Я ненароком не стреляю. Я стреляю только нароком, – усмехнулся Вожак.
Вдруг самолет начало болтать.
– В чем дело?! – спросил Вожак и взвел курки.
– Вы правой ногой зацепили трос.
Вожак нагнул голову – посмотреть на правую ногу, а Иван это в зеркальце засек – и в ту же секунду заложил бочку, и полетел Вожак из кабины на грешную землю, зашелся в странном визге, глаза повылазили из орбит от ужаса…
А Иван в небо возносится, загоревший, вокруг всё в снегу, в кабине подвесной дороги в Оберзальцберге. Поднялся наверх, горные лыжи приладил и пустился вниз – слаломом пошел, снежную бурю за собой поднимает – красотища и только. Спустился вниз, рыженькую красотку потрепал по щеке, лыжи отдал подбежавшему мальчику, накинул джемпер и пошел по маленькому заснеженному городку, зашел к ювелиру и сказал с порога по-русски:
– Ну, эксплуататорская твоя харя, готовь деньгу, – а по-французски, весьма учтиво: – месье, я хочу вам предложить бесценную брошь моей бабушки.
И – золотую цепочку с камушком – талисман Лизанькин положил на прилавок.
Ювелир – лупу в глаз, рассмотрел и сказал:
– Да, эта вещь отменно хороша.
Отсчитал несколько крупных банкнот Ивану, который не глядя сунул их в задний карман брюк, пробормотав: