Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 73)

– Он погиб, месье Вожак.

– Каким образом вам стало известно обо мне?

– Кто кого спрашивает? – улыбнулся Ферже. – Я думаю, мы должны построить беседу по принципу «все наоборот».

– Вы будете строить со мной беседу таким образом, каким ее поведу я, либо она не состоится вовсе.

– Вы уверены?

– Конечно. Иначе бы не говорил. Вы пользуетесь моими услугами, а я в равной мере вашими до тех пор, пока я не достигну своей цели. Дальше мы заключим, – он жестко усмехнулся, – межгосударственные договоры, дальше все будет иначе и занятнее.

– Я не совсем понимаю…

– Все очень просто: аристократия не дает рабам царствовать. Рабы, восставшие против аристократии, выдвигают своих вождей, которые будут царствовать и над сломанной аристократией, и над победившими рабами. Я, – Вожак постучал себя пальцем по груди, – буду не просто царем рабов. Я стану их богом.

– Кофе?

– У кофе тоже стойкий запах. В камере очень точно чуют запахи, особенно голодные люди.

– Кто вы по происхождению?

– Мещанин, – жестко ответил Вожак, – человек из предместья.

– Сможете ли вы после одолеть стихию? Сможете ли вы оседлать массу рабов, вкусивших власть и свободу?

– А вы Ленина почаще изучайте, генерал. Он великолепные слова написал. Он написал: «Мы погубим партию, если пустим в нее посадских». Я приму в партию посадских, а те пойдут за мной.

– Скажите, – протянул генерал и мучительно подавил в себе желание подняться в разговоре с этим избитым, окровавленным человеком, – а как вы мыслите себе проведение всей этой операции?

– Очень просто. Мне нужен ваш венгр, этот комиссар. Я слыхал о нем. Вы его ничем не купите – он из ленинской гвардии: им так же легко умереть, как невозможно продаться.

– Мы здесь очень внимательно смотрим за ним, – сказал Ферже, – у нас есть данные, что он ждет связи.

– Зря теряете время. Он сам передаст мне эту связь. Вы устраиваете нам троим побег, в побеге я получаю от него все явки и все пароли. Одно условие – Перцель должен быть раздетым. У него «тбц», и холод в небе облегчит мою работу… Вот так… это будет разумно и нетрадиционно… Ну а через лет пять мы встретимся с вами… Где мы встретимся, я скажу после. Да, да, вам придется встречаться со мной не в камере пыток, а за столом торжественных переговоров – поверьте мне! И это будет скоро, очень скоро! Так что ставьте верные ставни, генерал…

И он поднялся, и генерал тоже поспешно поднялся. И спросил:

– Как мы организуем побег?

– Мне вас учить и этому? – снова усмехнулся Вожак.

– Выведите заключенных, заставьте Яноша есть землю, дайте мне возможность при этом выхватить у вас пистолет, испугайтесь, кричите солдатам: «Не стрелять!», пусть Янош или пилот смогут выхватить оружие у графа, и дайте нам возможность уйти к самолету и улететь…

– Слушайте, – сказал генерал, – а то плюньте на все, идите ко мне, а?

– Больше всего в детстве я не любил сказку о невидимке, – сказал Вожак. – Честь имею. Прикажите меня отвести вниз. И побейте меня. Начинайте. Пусть они войдут в самый драматический момент.

– Я никогда никого не бил.

Вожак взял со стола пепельницу, ударил себя по лицу, до кости рассадил себе кожу и сказал:

– Зовите конвой, теперь хорошо.

По длинному коридору замка шла веночка, мадам Рекамье, а за ней по-кошачьи крался Иван, прячась в оконных проемах, когда она останавливалась поправить прическу возле громадных зеркал. Вошла к себе в комнату, а там возле окна – Янош. Она к нему бросилась, на шее у него повисла. А дверь-то отворилась, и вошел Иван, и глаза у него полезли на лоб.

– О-хо-хо-хо! – сказал он. – А я, значит, как битый свежий дурак с мороза! В тихом омуте черти водятся! Ничего себе, а?

Янош игриво обнял веночку за осиную талию – вот-вот переломится – и сказал:

– Можно же и мне чуть-чуть отдохнуть от коммерции…

А веночка к Яношу прижалась (чего она в нем нашла – господи боже ты мой!) и эдак игриво показала Ивану розовый острый язычок.

С тем и ушел погрустневший Иван Ильич, и загрустил он не потому, что упустил из-под носа веночку, а оттого, что показался самому себе несколько обворованным.

А Янош, как только он ушел, повернул ключ в двери, быстро обошел все стены, простукал их осторожно, замер возле отдушины, осмотрел ее в высшей мере тщательно и сказал:

– Крошка, вы были так обворожительны сегодня…

И громко поцеловал свою руку, потому что веночка сидела за столиком и быстро писала на тонкой бумаге явки и пароли с отзывами.

А Янош, усевшись возле нее, быстро читал то, что она писала, сам же при этом нет-нет да томно вздыхал и декламировал строки Верлена.

Прочитав то, что написала веночка, он сжег бумагу, она взяла новый лист и написала: «Будапешт просит оружия. Особенно нужны карабины».

Янош кивнул, и сжег бумажку, и написал на третьем листочке: «Любовь моя, какое это счастье видеть тебя!»

Веночка поцеловала его и написала чуть ниже: «Любимый мой! Какое это счастье видеть тебя».

А Янош, продекламировав Верлена, написал: «Поссорься со мной» – бумажку сжег и показал ей глазами на отдушину в стене.

А веночка тихо, беззвучно заплакала, долго смотрела на него своими прекрасными голубыми глазами, а потом сказала:

– Герр Шульц, вы забываетесь!

– Мадам, – ответил Янош, – но мне казалось, что я… в некоторой степени был ангажирован…

– Мне совестно за вас, герр Шульц! Уходите, уходите отсюда!

А сама его за руки держит и не пускает…

Арестовали Яноша и Савостьянова глубокой ночью, когда они спали, и бросили их раздетыми в камеру, где томились давешние венгерские революционеры, которых проводили по дороге во время фазаньей охоты. А в луже крови, возле самой двери, лежал Вожак. Янош подошел к нему, спросил:

– Может быть, вас перенести на тюфяк? Здесь вам слишком холодно, дует…

Вожак долго рассматривал лицо Яноша, а после яростно плюнул ему в глаза и сказал:

– Я тебя помню. Ты на охоте с ними был! Провокатор, сволочь!

А Янош, вместо того чтобы обидеться, наоборот, просветлел лицом, вытер лицо и отполз к Ивану.

– Ванечка, – сказал он, – давай подумаем, как тебе выцарапаться из этой катавасии. Боюсь, что на этот раз я влип серьезно. Надо тебя вывести за сопки. Давай продумаем, что ты им можешь сказать про меня и про моих товарищей в Москве – в аккуратных дозах, возможно, с элементом дезинформации, но, разумеется, так, чтобы тебе поверили.

– Да ладно тебе, – поморщился Иван, – о себе подумай.

– Я о себе подумал достаточно давно.

– Ну а я – недавно.

– Подумай. Ты же умный, передовым методом мышления пользуешься…

– Я только сейчас заметил, что мы перешли на «ты». – Иван вдруг усмехнулся, но лицо его сморщилось от боли: губа-то разбита. Он покачал головой – А Петька-то, Петя Ястребов… Эк нас всех дурачил…

– Ваня, спасибо тебе за все.

– Эй… Кому еще больше спасибо – неизвестно… Не скрою, меня тут все время один вопрос мучил: а много вас таких?

– Каких?

– Ну, как ты…

– Я – рядовой боец в шеренге товарищей по классу… – ответил Янош и спросил: – Ну что же ты мне не говоришь: «Начал свою арию»?

– Обижусь…

– Прости.

– Слушай, – сказал Иван, – а я вдруг в тебе вчера усомнился, когда ты с веночкой – ля-ля… Тоже мне – идейный борец.