Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 59)

Грохнул выстрел. Сук даже не шевельнулся.

– Дайте сюда, – сказал Иван, – я покажу вам, как это делается.

Выстрелил Савостьянов мимо.

– У вас мушка сбитая, – сказал он.

– Ничего подобного. Дайте сюда, – попросил Янош и выстрелил навскидку. Мимо. Посмотрел на мушку и сказал: – В общем, действительно, я допускаю, что мушка несколько сбита.

– Не скрою, надо брать пониже, – сказал Иван, прицеливаясь, – не под яблочко, а под обрезик.

Мимо.

– Под обрезик! – злорадно сказал Янош. – Наоборот, всё наоборот! Надо приподнимать ствольную часть, чтобы выстроить точную траекторию предполагаемого выстрела: котангенс соединительной диспропорции глазного яблока, соразмеренный с деформированной натяженностью ствольного расстояния, и даст нам точность.

Грохнул выстрел. Мимо.

– Да, – протянул Иван, – в теории вы ничего… Подготовлены. Теперь я понимаю, отчего мы с вашей теорией голодные сидим. Пошли налево, там вроде большак – огоньки светят.

И двинулся Иван Ильич первым во мрак соснового бора, а Янош пошел следом. Они прошли совсем немного и – как искушение, как дьявол его побери, – на суку сидит громадный черно-бело-красный глухарище.

Иван обернулся к Яношу. Тот молча протянул ему маузер. Иван тщательно прицелился, нажал курок, и вместо выстрела раздался тугой металлический щелчок. Глухарь не испугался, даже клювом не повел.

– Где патроны? – прошептал Иван.

Янош тихонько ощупал карманы и сказал:

– В летательном аппарате.

И тут Иван взревел, и этого глухарь испугался, и улетел, а Иван просто-таки криком кричал:

– Мешком вас в детстве стукнули, что ль?!

– Вы убеждены, что на этот раз бы наверняка попали?

– Так здесь же тридцать метров! – проревел Иван и начал скакать к тому месту, где сидел глухарь, отсчитывая свои метровые прыжки, – раз, два, семь, пятнадцать…

И вдруг исчез Иван Ильич – будто и не было его вовсе. Янош тщательно протер очки и нерешительно сказал:

– Ау! Ау, Иван Ильич!

Откуда-то из-под земли донесся вопль и мычание. Янош на цыпочках подскакал к тому месту, где исчез Иван, и увидел яму – кулацкий лабаз, полный окороками, сырами, мешками с зерном и бутылями с самогоном.

– Лезьте сюда, – сказал Иван Ильич, разрезая окорок, – это же черт знает какое счастье, а?! Рабле, да и только!

Янош спрыгнул к Ивану, лицо его сделалось жестким и злым.

– Вот поэтому, – сказал он, – Москва и Питер сидят на осьмушке ржаного хлеба, Иван Ильич. И кто больше виноват в голоде, большевистская теория или кулацкая практика, – вопрос отнюдь не бесспорный.

– Ладно, – сказал Иван, – ешьте пока, что ли…

– Начинайте вы, – сказал Янош.

– Пока мы в России – я хозяин, мне и угощать.

– Во-первых, с этой минуты ни вы и ни я хозяин этого богатства, а пролетариат. (Иван не выдержал, поморщился.) А во-вторых, я ем всегда последним, поскольку у меня туберкулез.

– Ничего. Я не боюсь. А потом самогонкой прополоскаться можно.

– Самогонки вы не получите ни грамма.

– Это как понять?

– На самогоне мы полетим до Тулы. Самогон, если мне не изменяет память, не что иное, как спирт. Нет?

Летит в ночном небе самолет, огоньков на земле не видно, только молодой месяц слева висит и звезды лениво говорят друг с другом на непознанном землянами таинственном языке.

Иван Ильич посмотрел на приборы и загрохотал в переговорный шланг:

– Мы на этой спиртяге побили все мировые рекорды! Идем со скоростью сто двенадцать километров, скажу – не поверят!

– Не промахните Тулу.

– Мы можем идти дальше. Где вам дали следующий аэродром?

Янош разложил карту на коленях, по-штурмански точно сориентировал ее со звездами и ответил:

– Во Мценске.

– Дотянем. Такая скорость, ваше вели… хм-хм, народн…

– Скажите, пожалуйста, Иван Ильич, а вот если бы мы сели с вами в расположение белых частей и я бы отдал вам наган…

– Маузер.

– Маузер… Вы бы… как?..

– Сядем – там видно будет, как, – ответил Иван Ильич и засмеялся непонятным смехом.

Самолет подрулил к церкви по широкой улице маленького городка, потонувшего в темной тишине тревожной ночи. Ни огонька в городе – только лампадка светится у церковных врат.

Рев мотора разбудил жителей, и пошли зажигаться огоньки в окнах – словно в Рождество Христово, после минуты тишины и доброй молитвы, обращенной живыми к живым.

Пропеллер остановился, мотор фыркнул пару раз и заглох.

– Мценск, что ль? – спросил Иван Ильич людей, опасливо подходивших к диковинному двукрылому аппарату.

– Троицк, батюшка, – ответили ему. – Троицк. От Мценска рядом.

– Тут кто? – спросил Янош.

– Люди, батюшка, – ответили ему, – люди.

– Да я понимаю, что люди. Красные или… как?

Вспыхнули в ночи ярким светом два фонаря. Трое в папахах шагнули из темноты к самолету. В наших путешественников уперлись тупые рыла карабинов.

– А ну, – сказали из темноты, – покажь сначала свои документы, а после скажем, какого мы цвета.

– Красные оне, красные, – пропел из темноты старушечий голос, – комиссары оне, батюшка…

Янош облегченно вздохнул и сказал:

– Я – венгерский нарком, лечу в Будапешт. Всем командирам красных частей выслана шифровка по поручению Феликса Эдмундовича. Не посчитайте за труд связаться с комиссарами Тулы или Мценска – это безразлично.

– Ну вылазьте, – сказал человек в папахе, – на земле договорим.

Янош с Иваном вылезли, и человек, который был в папахе, сказал двум своим подчиненным:

– Обыскать для порядка.

– На каком основании? – спросил Янош.

– На правильном основании, – хмуро сказал человек в папахе.

Начали обыскивать наших, и из карманчика Яношева френча вытащили документ, развернули его, прочли, и тот, в папахе, сказал:

– Комиссар… Сука! Мы те покажем, гад, комиссара! В подвал их!